ФН ЖИВЕТ! Результаты 1го раунда сбора stormwind 3 недели и 3 дня
Сбор пожертвований bert 1месяц
Поддержка ФН jade 1месяц и 5 дней
Архив новостей
Спрятать
Журнал
Пишет Соболь

[icon=Соболь] Соболь
08 Ноября 2020 09:52
Просмотров: 66

''Я сам, как зверь, был чужд людей...'' (про ''Мцыри'')
Всякая интерпретация художественного произведения имеет право на жизнь, но не все интерпретации равноценны. Есть любопытные, есть скучные. Есть глупые, притянутые за уши, основанные на одном небольшом фрагменте и плохо согласующиеся со всем остальным.



Простейший способ воспринимать «Мцыри» Лермонтова (1839) — читать поэму как грустную мелодраматическую историю. Подросток жил в монастыре, ему там было плохо; пробовал бежать, неудачно; умер. Подростка, разумеется, жаль, и какой-никакой художественный эффект это производит.
Правда, занимает вся мелодрама в поэме совсем небольшую часть: вся жизненная история Мцыри целиком уместилась в одной главке из двадцати шести — [2]. (Дальше цифры в квадратных скобках — номера главок.)
Кроме того, такому мелкому пониманию мешают титаническая фигура главного героя и всеми ощущаемые огромные достоинства поэмы. Все чувствуют, что речь в ней идёт ещё о чём-то куда большем. О чём?

Советские учебники литературы отвечали на этот вопрос довольно единодушно: «Мцыри» — поэма свободолюбивая, она написана поэтом, задыхавшимся в николаевской России с её «Православием, Самодержавием, Народностью»; главное здесь — мечты о воле.
И это в поэме безусловно есть: герой мечтает о мире, «Где в тучах прячутся скалы́, / Где люди вольны как орлы» [3] (стоит обратить внимание: свобода характеризуется через сравнение мира людей с миром животных). Но мысли о свободе тоже занимают не так уж много места.

С тем же основанием можно увидеть во «Мцыри» поэму патриотическую — «тоска по родине святой» [20] служит основным двигателем сюжета, в черновом варианте имелся патриотический эпиграф.

Или, скажем, полемическое произведение на религиозные темы. Рассказ Мцыри в рамках христианского обряда исповеди наполнен христианской лексикой (что, конечно, не удивительно для послушника) — там и «ангел» в небе [11], и горы как «алтари» [6], и «терновый венец» [22]; эпиграф — из Ветхого Завета; герой, не имеющий в поэме имени [24], назван по своему монастырскому статусу... Тема христианства явно важна — при том имеются и антихристианские выпады вроде странного описания загробного мира в [5]: «Меня могила не страшит: / Там, говорят, страданье спит / В холодной, вечной тишине...» или концовки [25].

Или, скажем, очень традиционную для того времени «восточную» повесть о сильных страстях — с её ходовым набором событий: плен, бегство, любовь, бой, смерть. (В русской литературе XIX века даже выделяют отдельно целый поджанр «кавказской» поэмы — где в том числе ярко отметился Пушкин.) Стандартная фигура пленительной восточной красавицы преобразилась у Лермонтова в грузинку, достойный противник — в барса; оба персонажа подняты на некую метафизическую высоту, но корни их — в многочисленных историях навроде «Антара» Сенковского (1833), привлекающих в первую очередь захватывающими приключениями в красочном экзотическом антураже.

И всё это там есть; оно важное; но главное ли?

Что же, при всей многослойности текста, занимает в нём больше всего места?
Вдохновенные описания природы.
Они отнюдь не служат простым красочным фоном, декорациями для приключений; они глубоко и многообразно связаны с происходящим; именно здесь, наверно, и надо искать главное содержание поэмы.

Мир природы, предстающий в «Мцыри», обладает некоторыми бросающимися в глаза свойствами.

Он полон жизни и целиком одушевлён. На немногих страницах поэмы автор успевает упомянуть собак, волков, шакала, коней, серну, барса, голубя, ласточек, коростеля, змей, рыбок, стрекозу — но этим дело далеко не ограничивается. Здесь даже скалы мыслят [6], деревья танцуют [6], звёзды водят хороводы [20], облачка останавливаются где-то переночевать [6] и охотятся на луну [14], с бурей можно обняться [8], ручей о чём-то лепечет по-детски [22], а бурный речной поток возмущённо спорит с упрямыми камнями [10], цветы пробуждаются ото сна [10] и тоскуют по лучам солнца [21], кусты шепчутся странными голосами [11, 23], тьма глядит миллионом глаз [15], листья играют [26], леса говорят и ропщут [20], седой от времени Кавказ [6] способен участливо отнестись к юному герою [26]... Древний приём олицетворения пронизывает поэму насквозь. Природа антропоморфна. Воображаемая рыбка разговаривает и поёт песню [23], барс стонет «как человек» [17].

Это мир детства — детства человека и первобытного детства человечества [7].

В нём, как в мире мифа, всё породнено со всем. Деревья на холмах — не просто танцующие, но «братья в пляске круговой» [6]; с бурей тоже можно обняться как брат и друг [8], а две реки дружно [23] обнимаются как сёстры [1]; прекрасные сёстры есть и у маленького Мцыри [7], и у рыбки (участвующие в том же утверждающем породнённость обряде круговой пляски) [23]. Снова и снова в тексте появляются слова, выражающие семейственность, узы родства и дружбы. Даже две сакли «приросли к скале... дружною четой» [13], потому что «простой», «безыскусственный», «вольный» [12] мир грузинки, чей стан похож на тополь, а голос «Лишь звуки дружеских имён / Произносить был приучён», близок к миру природы — хотя, видимо, всё же недостаточно близок для бескомпромиссного Мцыри.

Большинство объектов этого одушевлённого мира пребывает в единстве, слитости, гармоничной целостности. Однако есть некоторые персонажи, целостность утратившие — и всеми силами к ней стремящиеся.
Это мучительно и безнадёжно тянущиеся друг к другу через поток скалы: «Простёрты в воздухе давно / Объятья каменные их / И жаждут встречи каждый миг...» [6].
Это «могучий конь в степи чужой» [21]; лист, оторванный от родного дерева [4].
И это, конечно, сам Мцыри. Породнённый с миром природы, он сопоставляется с серной и тростником [2], листком [4], шакалом [9], змеёй [9, 18], цветами [10, 21], неким «степным зверем» [15] (но не «лесным зверем», это важно), барсом и волком [18], конём [21] (в черновой редакции ещё раз с волком — «И ныне я как волк ручной»); он мучительно и безнадёжно стремится в мир природы, детства, целостности, родства — но дорога туда ему закрыта, поскольку пребывание в монастыре оставило свой отпечаток [21].

В центре вышеупомянутых христианских аллюзий «Мцыри» — мотив потерянного рая: «божий сад», где звучат голоса «хваленья» [11] — Эдем; злой дух, изгнанный с небес [10]. Но рай, о котором идёт речь — не тот, «заоблачный» [25], а земной гармонический мир природы.

Современный энвайронментализм корнями уходит именно в романтизм XIX века. И если бы меня попросили сжато объяснить, в чём же самое главное содержание поэмы Лермонтова, я бы просто процитировал вот это более короткое и простое стихотворение романтика Тютчева:

Певучесть есть в морских волнах,
Гармония в стихийных спорах,
И стройный мусикийский шорох
Струится в зыбких камышах.

Невозмутимый строй во всём,
Созвучье полное в природе, —
Лишь в нашей призрачной свободе
Разлад мы с нею сознаём.

Откуда, как разлад возник?
И отчего же в общем хоре
Душа не то поёт, что, море,
И ропщет мыслящий тростник?

И от земли до крайних зве́зд
Всё безответен и поныне
Глас вопиющего в пустыне,
Души отчаянной протест?



Комментарии

Некоторые примечания к тексту поэмы.

Библейский эпиграф — слова царевича Ионафана отцу, Саулу (1 Царств, 14:43).

[1] «...Но не курится уж под ним / Кадильниц благовонный дым...» — распространённое элегическое вступление: о том, что место действия отнесённого к недавнему прошлому рассказа более не существует. См. вступления к «Бедной Лизе» Карамзина (тоже об опустевшем монастыре), «Домику в Коломне» Пушкина («Лачужки этой нет уж там. На месте / Её построен трехэтажный дом»).

[2] «Но в нём мучительный недуг / Развил тогда могучий дух / Его отцов». — Лермонтов сам в детстве много болел и считал, что это оказало важное влияние на его душевное развитие.

[3] «...Где люди вольны как орлы». — Касательно образа орла как символа свободы см. также у Лермонтова строфы XLI—XLII в «Тамбовской казначейше» (1837), где эхом звучат фразы и из «Мцыри», и из «Узника» Пушкина (1822).

[4] «Угрюм и одинок, / Грозой оторванный листок...» — Подробнее развитие образа см. в стихотворении «Листок» (1841); мотив заимствован из очень популярного тогда «Листка» французского поэта Антуана-Венсана Арно, переводившегося на русский язык Денисом Давыдовым, Василием Жуковским и другими.

[6] «...И облачко за облачко́м, / Покинув тайный свой ночлег, / К востоку направляло бег...» — См. стихотворение «Утёс» (1841).

[10] «...Но лишь злой дух по ним шагал, / Когда, низверженный с небес, / В подземной пропасти исчез». — Амирани, персонаж грузинского фольклора (Прометей). См. также «Демона» (1838—1841), другую «кавказскую» поэму Лермонтова.

[11] «Растений радужный наряд / Хранил следы небесных слёз, / И кудри виноградных лоз / Вились, красуясь меж дерёв / Прозрачной зеленью листов; / И грозди полные на них, / Серёг подобье дорогих...» — В трёх встречах — с грузинкой, барсом и рыбкой, — отмечающих три крупных раздела поэмы, стоит обратить внимание на то, как они подготовлены. Определённая атмосфера, размытое ощущение начинает проявляться в стихах заранее — и потом словно концентрируется в персонажа. Всякий раз некоторые детали рассказа будто предчувствуют встречу. Здесь, например, в утренней красоте природы растворены черты женщины: «наряд», «кудри», «серьги».

[14] «Уж луна / Вверху сияла — и одна / Лишь тучка кралася за ней, / Как за добычею своей, / Объятья жадные раскрыв. / Мир тёмен был и молчалив...» — А здесь происходит резкое переключение атмосферы и начинается постепенное нагнетание адреналина для встречи с барсом. Эта хищная тучка — тоже его прообраз, его предчувствие.

[15] «...И миллионом чёрных глаз / Смотрела ночи темнота / Сквозь ветви каждого куста». — Реминисценция из Гёте («Свидание и разлука», 1770). То же, независимо от Лермонтова, — у Тютчева: «Ночь хмурая, как зверь стоокий, / Глядит из каждого куста!» (1830).

[16] «То был пустыни вечный гость, / Могучий барс». — Переднеазиатский леопард (Panthera pardus ciscaucasica).

[18] «...Он встретил смерть лицом к лицу...» — Говоря это, Мцыри, разумеется, думает и о своей скорой смерти.

[22] «Лишь змея, / Сухим бурьяном шелестя, / Сверкая жёлтою спиной, / Как будто надписью златой / Покрытый донизу клинок...» — Прообраз, предчувствие рыбки («...чешуёй / Была покрыта золотой / Её спина...»).

[23] «А надо мною в вышине / Волна теснилася к волне, / И солнце сквозь хрусталь волны / Сияло сладостней луны...» — В эпизоде с прохладным сновидением и рыбкой Лермонтов уделяет особенное внимание благозвучию, музыкальности стихов, игре согласными. Та же фонетика — в стихотворении «Русалка» (1832), где речь тоже идёт о спящем на дне реки юноше (а поющая возле него влюблённая русалка играет ту же роль, что рыбка во «Мцыри»). Та же мечта спать вечным сном блаженного покоя и чтобы сквозь сон «...мой слух лелея, / Про любовь мне сладкий голос пел...» — в стихотворении «Выхожу один я на дорогу...» (1841).

[23] «О милый мой, не утаю, / Что я тебя люблю, / Люблю как вольную струю, / Люблю как жизнь мою...» — Эпизод на дне реки завершается четверостишием, где все четыре строки на одну рифму и многократно повторяются «у», «ю». Это у автора ассоциировалось с влагой: «...Я без ума от тройственных созвучий / И влажных рифм — как например на ю» («Сказка для детей», 1839—1840).

[26] «...Привет прощальный мне пришлёт, / Пришлёт с прохладным ветерком...» — Концовка всей поэмы выделена финальным музыкальным аккордом: двумя строчками с сильной аллитерацией.

[26] «И с этой мыслью я засну, / И никого не прокляну! — » — Проклятье умирающего, по распространённым поверьям, имеет особую силу.
Удалить Правка
Комментарий:

Страницы: []
[icon=storerat]
storerat
Журналист (Постоянный поcетитель)
Сообщений: 155 / 6244
# 15 Ноября 2020 03:27
Не разбазаривал бы он силы понапрасну, может, и дошёл бы до цели. А так, то одно, то другое- вот и попал в переплёт.

Впрочем, если бы всё прошло по плану, то и не было бы истории никакой тогда.
Не ищите в Боге собаку.
Ответить
Комментарий:
Страницы: []
Сейчас на сайте 509 пользователей
2 фурря и 480 гостей и 27 роботов
 
FN engine: 4.24.195. Copyright ©2006-2020 FurNation.ru