остно, потом об этом будут сожаления. Благо, одинадцать из десяти пушей, даром что жили в цокалище, с самого раннего возраста куда-нибудь да ходили, так что знали всю прилагающуюся пухню.
     Чего они не особо знали, так это особенностей хождения по болотам и вообще ориентировки при дальних переходах. При всей своей приверженности дикому образу жизни и неотдаления от корней, белки ходили в основном вдоль просек или по крайней мере троп, всегда зная, что слева одна линия, а справа другая, и если ходить не совсем уж кругами, то выйдёшь хоть с закрытыми ушами. Специалистом по этому вопросу из причастных ушей оказывалась Рилла, та что знала всякие названия и где что находится — это она любила, потому и знала. Белка провела обзорное цоканье для группы, когда та собралась вместе, хотя особо запоминать наизусть никто не собирался, потому как грызунихо собиралась в болото лично и повторит всё это не единажды.
     Макузь бегал с подвыпученными глазами и казалось, сидел как на иголках. Ему самому это казалось излишним — ну всё уже, цокнуто идти, значит идти! Тем более бельчона сделала ему такой подарок, согласившись составить компанию, что хоть ушами мотай — что он собственно и сделал, всмысле с ушами. Когда с инвентарём и запасами всё стало более-менее чисто, групп собрался всё в той же комнате учгнезда, потому как снаружи лепил мокрый снег и задувал весьма сильный ветер, не способствовавший.
     — Ну, как оно? — осведомился Фрел, ослушивая пушей, — В пух?
     — По центру! — заверил Макузь, — Дня через два будут совершенно полные запасы.
     — Почему через два?
     — Ну, там такая штука, крупы в кормовой лавке отвешивают не больше зоба на пушу в день, чтобы чего не вышло.
     — Это кто, Зеелыш? — поднял брови Фрел, — Вот педант пухов, а? Йа ему кстати об этом не примину цокнуть! Ладно... А что насчёт ориентирования и всего такого?
     — Вот, — пальцы с когтями показали на Риллу.
     — Вопросов больше не имею. И следующий вопрос, ххех... Сколько пушей потащатся?
     — Предполагаем семеро...
     — Толипятеротолисемеротолитрое... — затянул Бульба старую поговорку.
     — Значит, вот эти хвосты, — показал Фрел на хвосты, — И?
     — И Ситрик, — показал на Ситрик Макузь, — Белка-пуш из семьи Треожисхултов.
     — Белка-пуш выкрасила шерсть? — улыбнулся Фрел, пырючись на серенькую.
     — Сто пухов, — ответила та.
     — Тупь цокнул, — поправился пожилой белкач, — Йа про то, что шестеро наличных белок хотя бы отдалённо шарят в вопросах того, что такое тар и куда его. Чисто? Всмысле йа про то, если конечно хочешь пройтись, то это в пух, но имей вслуху что конкретного толка от этого будет не особо.
     — Поправка, Фрел-пушище, — усмехнулся Макузь, — Грызунихо обладает цоканьем и Слухом повышенной чистоты, чисто?
     — Ммм... Да, негрязно, — подумав, согласился тот, — Пока часть пушей будет обследовать болота своими ушами, остальным стоит пройтись по околотку и оцокать всех, кто уже обследовал. Истрепать им уши, как-грится.
     — Тогда вот что, — цокнул Руфыс, крупный рыжий белкач, — Когда вываливаем? Йа имею вслуху, будем ждать пока пойдут зимоходы, или куда?
     — Сейчас зима ещё не началась, — цокнул Макузь, — Зимоходы могут пойти и через сорок дней, если не позже.
     — Так и? — пожала плечами Рилла, — Однопухственно собирались по льду ходить, а пока он промёрзнет как следует, это к середине зимы, а не к началу.
     — Есть много чего выслушать и без хождения по льду, — цокнул Макузь, — Да хотя бы в каком состоянии дороги и что представляет из себя Шишмор, и вообще.
     — Вообще — это довольно широко, — заметил Руфыс.
     — Мне кажется, ты просто хочешь отсрочить песок.
     — В общем да, — сознался тот, — Но не слышу причин, почему бы это и не сделать.
     — Давайте кто впесок, тот впесок, — предложил Макузь.
     — Аммм... — повела ушами Рилла, — А ничего если йа тоже не впесок?
     — Совершенно ничего, грызо, — улыбнулся Макузь, — Если что, мы с Ситрик и на две пуши сходим. Да, Сит?
     — Да Сит, — машинально отозвалась белка, — На две пуши? Не знаю... Мы докумекаем до всего, что надо будет выслушать на месте?
     — А мы сейчас вам напишем! — потёрла лапки Рилла, — Понимаете, сейчас самая переработка тыблок, Жаба душит!
     — Впух, зачем напомнила! — засмеялась Ситрик, зажмуриваясь.
     Смех смехом, а вспомнив про тыблоки, белочка сглотнула и провела лапкой по шее, сбрасывая цепкие лапы Жабы.
     — Тогда да, раз такие мешки, — цокнул Жмурыш, — Сходите пока на две пуши, что расслушать мы вам список подготовим, а запасов пока что собранных вам хватит выше ушей. Снега пока настоящего нет, так что лыжи не берите.
     — Ну и слушайте по обстановке, — добавил Фрел, — Можете вернуться с первыми зимоходами, или ждать остальных?
     Макузь скосился на Ситрик и быстро цокнул
     — Вернёмся, так проще. Может, и зимоходов ждать не будем, если так. И подготовиться можно будет лучше.
     — В пух. Тогда, грызо! — поднял лапу Фрел.
    
     Поздняя осень в то время, как она переходит в зиму — самое тёмное время года, когда солнце закатывается со смеху рано, а встаёт поздно. Вдобавок как правило небо в большинстве дней затянуто тяжёлыми сине-серыми тучами, что делает короткий день ещё менее днём. Так что если уж цокнуть достаточно откровенно, а так Макузь и собирался цокнуть, то идея отправиться в поход в такое время граничила с авральностью.
     — Идея отправиться в поход в такое время граничит с авральностью, — цокнул белкач.
     — Ты наблюдателен как жаба перед роем комаров! — хмыкнула Ситрик, — Но если подумать, то собственно почему бы и нет? Вреда от этого вроде не слышно, а когда-нибудь стоит и пограничить с этой самой, авральностью.
     — Зач? — усмехнулся Макузь.
     — Для разнообразия, — подробно объяснила Ситрик.
     Пока же им пришлось для разнообразия навьючиться походными мешками, закутаться в непромокаемые плащи и пойти чавкать ногами по грязи. Плащи были совершенно необлезаемы в такую погоду, когда все ветки мокрые, а уж грязи имелось выше ушей, почти как в половодье. Чтобы иметь возможность идти, грызям приходилось сильно фортифицировать пух, и они чувствовали себя как черепахи или улитки, тобишь в панцире. Вылезти оттуда можно было только на привале, когда находилась подходящая большая ёлка и на её ветках растягивали навес от дождя и ветра. Разведение костра при повсеместной сырости превращалось в атракцион неслыханной ловкости, так что грызи предпочитали покормиться и запастись горячим чаем на остановках в избах, близких к тропе — той, что вела от Щенкова к Шишмору. Тамошние грызи слушали на ходоков вполне спокойно, так что за соразмерную плату в единицах Добра легко получался и корм, и ночлег на особо промозглые ночи.
     Даже в такую пору Лес выслушил впечатляюще — если вокруг цокалища преобладали ёлки и плодовые лиственные деревья, то дальше шли полосы жубов, верёз и прочей приятности на вид. Причём цоканье сдесь идёт о полосах шириной во много килошагов, так что попав в таковую, можно было вовсю наслушаться на скопление определённой древесной породы. Небольшие, в несколько шагов речки, многочисленные в Лесу, представляли некоторую проблему для перехода, но тропа оснащалась мостиками, так что вода путников не задерживала... всмысле специально.
     Неспециально же Макузь и Ситрик останавливались на мощных стёсаных сверху брёвнах, переброшеных через речку, и глазели ушами в тёмную воду, по которой обильно плыли жёлтые и красные листья. А листья, если бы могли смотреть, таращились бы на двух грызей, помахивавших хвостами — рыжим и серо-фиолетовым. Сверху вяло моросило, а с веток нависающих над рекой деревьев уже капало конкретными каплями; в воздухе стоял сильных запах прелой листвы и грибов.
     — Прикинь, эти листья, — показала вниз Ситрик, — Они ведь уплывут отсюда до самого океана!
     — Да, действительно! — подумав, удивился Макузь, — Мне это как-то не приходило под уши. Опушнеть!
     Белка задумчиво сорвала шишечек с ветки и бросала их в речку — они делали «бульк!», поднимая столбик воды, а вокруг сразу началась тусня из мелких рыбёшек. Выше по течению раздавались треск дерева и громкий плеск, слышимо ломился лось или стадо кабанов. Макузь ещё осушал всё кругом — в прямом смысле, повернув голову и тушку — и тронул Ситрик за наушную кисточку:
     — Ну пойдём, бельчон?
     — Мы куда-то спешим? — спросила та; не в плане чего-то, а чтобы узнать.
     — Совершенно нет, — точно ответил Макузь.
     — Тогда давай ещё поторчим тут, — тихо цокнула она, — Какое-то хрурное место.
     Откровенно цокнуть, никто из двоих грызей ни разу в жизни не слыхивал нехрурного места, но чувство повышенной хрурности тем не менее им было знакомо — вроде ни с того ни с сего выходишь на лесную полянку и опушневаешь! Макузь сразу же вспомнил, что у них с Марисой было наиболее насиженное хвостами место на поле, возле маленького ручейка — там были заросли репейника, и пасущиеся на поле овцы не топтались; от воспоминания того, как это было прекрасно, грызь слегка зажмурился, но тут же поправился — нынче было ничем не хуже, да и будущее обнадёживало. Отражаясь в тёмной речной воде, по небу летели космы серых с белым облаков, похожие на овечью шерсть, когда её состригали и готовили для валенок. Белкач уставился одним глазом на небо, а другим на Ситрик — в обоих глазах стало пушно, так что он захихикал.
     Смех смехом, а нос после часа ходьбы начинало подмораживать так, что приходилось растирать лапами. Сырой осениий холод пробирал больше, чем зимний мороз, это давно известно, так что пуши запаслись и масками на морды, закрывавшими рот и нос — остальная часть была пушная достаточно, чтобы её не продувало даже ветром. Тряпичные маски позволяли избежать неприятных ощущений, когда ледяной ветер садил строго против курса в течении всего дня, как специально, щучий кот. Идти было не то чтобы трудно, но медленно — тем более грызи то и дело ощущали хрурность и останавливались выслушать оную во все уши. Вдобавок идти по мокрой дороге в почти полной темноте было весьма глупо, а короткий день не давал пройти много; вслуху этого на третий день пути они подошли только к реке Третьевке, притоку Жад-Лапы. Это уже была не лесная реч...