ка, какую при желании и перепрыгнуть можно — тяжёлые буруны воды ходили по руслу шириной шагов пятьдесять, не меньше.
     Переправой через Третьевку являлась верёвка, протянутая между берегами, и плот — за верёвку его можно было подтащить с другого берега, чем грызи и занялись. Следует прицокнуть, что тащить старый размокший плот было далеко не так легко, так что вспушнел даже Макузь.
     — Ничего себе песок! — цокнула Ситрик, — А вы цокали близко! Как сюда на зимоходе-то?
     — На зимоходе зимой, — резонно ответил Макузь, — А тогда река будет подо льдом. Но если что большое городить там, конечно нужен мост через этот ручеёк.
     — Во размахнулся, — хихикнула белка, вращая ворот.
     Пока что моста не было. Даже долго провозившись у плота, грызи не услышали никого из грызей, хотя это и была самая торная тропа. Не из грызей засветилась дикая лошадь, сиганувшая в бурную реку и переплывшая на другой берег. Птицы видимо намокли и сидели на ветках, как мокрые курицы, а пушные зверьки не вылезали из нор и гнёзд, дабы не случилось того же.
     За рекой начались обширные сосновые леса, в которых дождик чувстововался ещё лучше — прозрачные кроны не задерживали его, как в густых ельниках. Зато по такому лесу можно было идти совершенно свободно в любом направлении, лежащих стволов практически не было слышно, как и плотных зарослей кустов. Кроме того, в таких лесах водились польные грибы, росшие огромными кругам, так что осенью только успевай набивать закрома. У обоих грызей закрома были набиты по нулевому сорту, так что они даже не беспокоились, глядя на старые шляпы грибов, торчащие из мха. Зашейная Жаба получила такой отходняк, что уже не рыпалась по этому поводу.
     После сосняка начался ещё один тёмный ельник, тропа заметно размокла, так что пуши подумали о приближении к болоту — и были неправы, до болота ещё пилить и пилить. Именно так им и цокнула хозяйка постоялой избы, в которой Макузь и Ситрик остановились перегусить на ночь.
     — Пилить и пилить ещё до болота, — цокнула белка, мотнув ухом, — А вы чего на зиму слушая собрались-то?
     Макузь по привычке начал излагать соль, чего собрались, но по выражению морды грызуньи понял, что цокает не особенно чисто. Если не цокнуть больше, что она просто вообще не поняла, с кем он разговаривал. Вслуху этого белкач подтолкнул серенькую и показал на пальцах эт-самое. Ситрик пожала плечами и повторила всё тоже самое, только таким образом, что грызунихо сдвинула вверх уши и закивала. Макузь выслушал это с большущим интересом, как натуральную цокательную магию, и в очередной раз порадовался наличию бельчоны. Бельчона же была сонная, и лупанув овсянки с сушёными грибами, сразу завалилась сурковать, только пушной серо-фиолетовый хвост торчал из ящика со мхом.
     Макузь напротив, аж прошёлся вокруг избы в наступившей темноте — идти по дороге это одно, а ходить туда-сюда это другое одно, давно известно. Темень разжижалась только светом из узкого окошка, не до конца закрытого ставнем, да возле сарая рычал небольшой прилапнённый волк, который никак не мог взять в голову, почему в избу всё ходят и ходят разные животные, а хозяйка не возмущается. Грызь глядел на пасмурное небо, где еле угадывались контуры облачности, и чувствовал что даже при такой погодке Лес весьма в пух. Конечно это было в основном из-за того, что мысленным Слухом белкач слышал хорошую погоду, которая непременно будет, ясные летние дни, теплынь и красные закаты в пропитанном хвойным запахом воздухе.
     — В пух, в пух, — пробормотал он себе под нос и захихикал.
     В избе возились ещё какие-то грызи, толи местные, толи тоже ходоки, но затевать долгое цоканье никому не хотелось, так что пуши просто кивнули друг другу ушами. Жмырка, та самая грызунихо-хозяйка, убирала со стола всякую фигню, а Макузь сидел на лавке ждал, потому что весьма не в пух пытаться засурковать, когда кто-то возится.
     — Так вы из Щенкова? — уточнила белка, склонив ухо.
     — Из, — сознался Макузь.
     — А вы знаете, что у нас в околотке по лесу ходят хищные животные?
     Макузь округлил глаза — он бы и уши округлил, но не получалось — потому как довольно-таки упустил это из слуха.
     — Каких именно ты имеешь вслуху, белка-пуш?
     — Да уж не собак, — хмыкнула она, — Йа просто слышу, что вы прётесь от самого цокалища по тропе, а даже топориков у вас нету. А вслуху йа имею волков, причём чёрных, и тигров, причём полосатых, и чехов, причём зелёных... думаю уже достаточно?
     Макузь поёжился — ни одно, ни другое ни третье не подарок. Чехи, чешуйчатые хищники сиречь, скоро залягут в спячку, а вот волки и тигры только подналягут на мясцо.
     — Да, вполне, — хмыкнул белкач, — Благодарю за предуцокивание, мы и правда как-то того.
     — Незачто. Сейчас им трудно переходить реки, поэтому они встречаются на отдельных участках между таковыми, — продолжила Жмырка, — На нашем вроде мало, а вот на следующем, который южнее и куда вы идёте — там есть их.
     — Мать моя белочка! — точно обрисовал обстановку грызь.
     Наутро за кормёжкой Ситрик была обрадована тем, что они хотя и чуть не попались на корм волкам, но всё-таки не попались, а это в пух. Мимо пуха было то, что расслушивая поход, они совершенно не подумали о такой естественной погрызени!
     Такой поворот песка оказался неожиданным, но грызи быстро вспушились и резонно решили, что ничего страшного. Тоесть впринципе они не слышали ничего страшного вообще, даже если пойти на корм, а уж тем более во вполне закономерном шансе на это. В самом цокалище и ближайших окрестностях водилось определённо ещё больше зверей, чем в дичи, однако они были практически полностью прилапнены, потому как зверьками интересовались двадцать грызей из десяти, а вдобавок работали пропушиловцы, которые только этим и занимались — натаскивали молодняк, отлавливали больных особей и всё такое. В шишморском околотке просто водилось слишком мало пушей, чтобы охватить всю территорию осквирячиванием, так что и...
     — И, раз-и, — фыркнула Ситрик, — Это как-то вообще мимо пуха, мы будем от дерева к дереву всю дорогу перебегать?
     — Не знаю, — почесал уши Макузь, — Что было бы хитро?
     — Хитро было бы заранее не проворонить, — точно цокнула белка.
     — Да, но теперь-то. Хитро будет найти попутчиков из местных, чтобы они расцокали, почём перья. Заодно начали бы прополаскивать Соль.
     — А если никого не найдём? Сам слышишь, тут глухая Дичь, к тому же самый не сезон.
     — Тогда ммм... — Макузь пожал плечами, — Тогда вплоть до отмены операции!
     — Да, вот уж радости пройтись по такой погодке, — хмыкнула Ситрик и пихнула грызя в плечо, — Да ладно, вышучиваю!
     Конечно радости было меньше, чем при ясной и сухой погоде, но она всё равно наличествовала. Под ногами хлюпала грязь и вода, так что пуши не расставались с палками, вырезанными из ближайшего бурелома — это помогало реже падать в лужи. Падать всё равно приходилось, тут хоть весь пух с хвоста выдерни, а на много тысяч шагов пару раз да подскользнёшься. Вслуху озвученных ранее мыслей, Макузь и Ситрик внимательно выслушали тропу на предмет следов — как грызьих, так и не. Естественно, что в такой каше, засыпаемой сверху тут же тающим снегом, они ничего не различили.
     Лес вокруг тянулся во все стороны, что ни разу не удивительно; идущие и трясущие хвостами потеряли счёт речкам, холмам, полянам и прочим достопримечательностям. Несколько раз они теряли направление тропы, потому как она выходила на поле и там буквально исчезала, иди куда уши слушают. Приходилось искать уверенное продолжение, возвращаться и пилить заново. Макузь поглядывал на белку, но не замечал никаких признаков усталости — пушистая серенькая грызунья шагала не менее бодро, чем в начале, и уши занимали в основном стоячее положение, свидетельствующее о притоке Хрурности. Хвост у Ситрик правда повис, потому как отсырел — у белкача конечно тоже был отнюдь не сухой.
     Теперь останавливаться на ночлег грызи рисковали только в укреплённых местах, хотя бы возле большого комля упавшего дерева — сами забирались под навес из корней и земли, а на подходе разжигали костёр — уж по крайней мере они знали, что диких зверей огонь пугает.
     — Да как цокнуть, — пожал плечами Макузь, — Это в общем однопухственно, пугает или нет.
     — Как так? — уточнила Ситрик, копаясь в рюкзаке.
     — Так мы сидим близко к огню, потому что плащи и пухогрейки, а без одежды попробуй сидани, враз пух опалишь. Поэтому крупный четырёхлапый зверь сюда вообще не войдёт так, чтобы не опалиться.
     — Чтобы не опалиться, — повторила белка, глядя как оранжевые язычки пламени разбегаются по щепкам.
     — Слышу ты глядишь, как оранжевые язычки пламени разбегаются по щепкам, — проявил чудеса наблюдательности Макузь.
     — Ты проявил чудеса наблюдательности, — хихикнула Ситрик.
     Щепки они заранее высушивали на предыдущем костре, чтобы разжечь следующий, так что дело шло в пух. На огонь ставился корм для подогрева, ну и конечно Чай. «Зелёной воды», или зелёнки, грызи с собой не брали, потому как тяжело тащить — а лупануть было бы в пух, для поддержания сил и против возможных соплей. Как бы там ни было, пуши сидели на два хвоста между комлем и костром, каковой выхватывал из темени небольшой кусочек залитой водой земли. Неровные волны ветра колыхали пламя и дули в нос дымом, и это не вызывало фырканья. Белки были лесными рыбами и жили в океане из воздуха — даже не зная ещё толком, как устроена атмосфера и всё такое, они это ощущали интуитивно. Так что течения родной стихии не могли вызывать ничего, кроме упомянутого притока не менее упомянутой Хрурности... ну всмысле, пока течения имели лезущую в ворота скорость.
     — Выслушай-ка Мак, — цокнула Ситрик, склонив ухо, — Йа всё никак не могу взять под уши, почему кпримеру волки не пользуются огнём? Ты сам цокнул, что вряд ли они его настолько боятся, чтобы не совладать с собой.
     — А лапы? — показал лапы Макузь, — Ведь это у грызей лапы приспособлены для того, чтобы пользоваться хоть чем. А у многих зверьков они только ходить да за ухом чесать.
     — Во кошмар, — поёжилась белка, — Представлю себе, что у меня лапы — ходить да за ухом чесать, бррр...
     — Ну...