Ратыш, — Если грызь не тряс, то почему его должен обслуживать лечебень, и возить поезд, и так далее? А если тряс, то уж точно по шерсти.
Тут было трудно цокнуть поперёк, так что пуши продолжили. К весне, когда зимник растаял, бригады, прикормленные на средства учгнезда и Щенковского цокСовета, начали ложить гать — благо, для этого следовало только переложить брёвна, уже привезённые, и кое-где воткнуть сваи в трясину, чтобы не делать целый плавучий мост. Сваи натурально втыкали, тупо подняв бревно тросом — его даже не требовалосиха вбивать, само уходило в топь. Однако уйдя в топь, бревно уже не давало настилу валиться набок, да и утопить его глубже не получится, если не давать большой нагрузки надолго. По такому настилу легко проезжали тяжёлые тележки, а в переспективе могли кататься и поезда узкоколейки, что и требовалось. Ратыш по этому поводу цокнул справедливомордие, и трудно было цокнуть поперёк — и не потому, что грызь в этот момент держал в лапе топор.
Кто уж точно поднял хохола, так это старые таровцы, Курдюк, Тирита и Выдрыш. Трогать ихнюю черпалку, конечно, никто не собирался — а вот дорога до суши, куда как более годная, позволяла вывезти куда больше продукта, чем обычно. Пуши не были и против того, чтобы перейти на паровую добычу, но пока этого не случилосиха — собирались продолжать по старинке, думая об ушах. Всмысле, они лаповодствовались не только тем, что получают за тар единицы бобра, но и в не меньшей степени тем, что тар — дефицитный товар, который на самом деле нужон, и зачастую просто пух из хвоста, как. Вслуху этого бригада Курдюка не отказалась учавствовать в постройке платформы, но делала это только в перерывах между обычной своей деятельностью.
Проходила весна, за макушками ярко-зелёных елей маячило лето, и вылезал вопрос о начале самой стройки, пух в пух. Макузь оказывался в обычной своей мысленной раскоряке, потому как прекрасно слышал, что Ситрик порхает по цокалищу и никуда её особо не тянет, если не цокнуть больше. Если же предложить ей снова поехать в топи, то пух она откажется — а если не предложить, так вообще резонно обидится. Возня же слышалась долгая, и закончить стройку к зиме стоило счесть большой удачей... собственно Макузь так и цокнул.
— Да впух! — фыркнула Ситрик, — Что такого, это болото в пяти днях ходу, если что — сбегаю домой.
— Да, но всё-таки если что, — заметил Макузь, — Йа же слышу, что тебе куда как уютнее в цокалище.
— Ды нет! — мотнула ушами белка, — ... Ды да. Йа жутко привыкла к сдесям, и мне это даже не нравится.
— Почему? — удивился грызь.
— Потому что не хочется быть овощем, растущим на одном месте. Хочется быть овощем, растущим в разных местах, бхх... Кхм. К тому же мне не в пух хоть немного отрываться от тебя, — Ситрик потёрлась о грызя ушками.
— Ситрён, если что, йа враз забуду слово «тар», — цокнул Макузь, гладя грызуниху, — Потому как тара много, а ты такая одна.
— Ни в коем разе! Всмысле, йа про забуду, а не про то что тара много. Йа совершенно не хочу, чтобы ты отрывался от того, что тебе в пушнину тридцать семь раз. Йа тоже не глухая, если не заметил.
— Гм, — раскинул мыслью Макузь, — Как-то не складываются куски ореха?
Грызи какое-то время посидели, разжёвывая мысли ушами, а сидели они на хвостах и при этом — в сенях ситрячьей избы. За стенкой кто-то цявкал и постоянно повторял слово «песок», вызывая с(оветский)мех, а с кухни несло щавелевыми щами, какие обычно варили без зазрения совести.
— Вот что получается... — задумчиво цокнула Ситрик.
— Картина? — подсказал Макузь.
— Да, картина пухом. Так вот, получается что иногда, а это иногда довольно часто, точка попадания в пух становится неопределённой. Или другими словами, возникает непосёвость, — предельно ясно разъяснила грызуниха.
Само собой предельно ясно это было для грызей, потому как они знали, что под «непосёвостью» имеется вслуху противоречие с ПОСом, сиречь понятием о том, что все открытые вопросы следует закрывать. Вообще ПОСъ назывался Понятием о Суммировании, всмысле суммирования факторов. Кпримеру, если возле двора в кустах живёт кабан — это в пух. В целом. Но жирное животное постоянно раскапывает грядки, если прорвётся туда, и объедает поросль деревьев — что мимо пуха. Однако же то же животное оставляет навоз, крайне полезный для огорода, что снова в пух... Так вот ПОС означает, что никакой — точнее, никакейший — грызь не будет одновременно любоваться кабаном в луже, собирать навоз, и при этом негодовать по поводу разрытых грядок. Противоречащие факторы, попав под беличьи уши, вызывают разбрыливание мыслями, и по результату оного производятся действия — либо кабана убирают подальше, либо ставят ещё загородок и не думают, что он резко разлюбит жрать морковь с грядок.
— Нуээ... — почесал сразу оба уха Макузь, — А что именно ты имела вслуху?
— То, что для двух грызей имеется три хрурности, проще цокнуть, — цокнула проще Ситрик, — Допустим, его лес, её лес и та хрурность, что на двоих — от прибочности. Кло? Возникает непосёвость!
— Возникает, — подумав, согласился грызь.
— И как это убрать?
— Пока не знаю. Но судя по тому что грызи узнают всё больше и больше, когда-нибудь вполне возможно мы будем это знать.
— Это отвлечённо, — хихикнула серенькая, — А йа про нас с тобой, выпушень.
— Надо разбрыльнуть.
— Ты же слышишь, что в данном случае разбрыливать некуда.
— Тогда по конкретике, — цокнул Макузь, — На стройку погрызища поедем?
— Сто пухов! — цокнула, как отгрызла, грызуниха.
— Тогда есть резон разбрыльнуть не вообще, а над тем, как сделать так, чтобы было более в пух... Ну конечно, бумаги да красок с карандашами возьмём...
Ситрик расхохоталась, потряхивая серо-фиолетово-чёрными ушками — от предвкушения.
— Да. Ну если так подумать, — подумал так Макузь, — Мне вот в пух, что на стройке будут Ратыш с Рекой, а Река соответственно с Ратышем, итого уже трое, бггг... кхм! В пух, потому что йа давно их знаю, а знаю давно, потому что грызи хорошие, вспушённые как следует. А как твоя Чейни?
— Да тоже не лысая. Если пригласить её туда, то это вряд ли, она вертится ещё больше меня.
— Да ладно!
— Представь. Она к тому же взялась учить групп грызунят рисованию, так что совершенно негоже было бы бросить или даже отложить.
— Тут поперёк не цокнешь, — кивнул Макузь, — А ты вроде тоже хотела?
— Расхотела, когда подумала, что не смогу никуда вальнуть из цокалища, — пожала плечами Ситрик, — Чейн она вообще та ещё плюшка, пух куда дальше реки вытащишь.
— Знаешь что, Ситти? — цокнул Макузь, обнимая её, — Ты для меня самая лучшая грызуниха на свете!
— Не могу цокнуть того же, — рассмеялась она, — Йа для себя не лучшая грызуниха на свете. Но вот лучший грызь во всём Лесу для меня — это ты.
— Двойное попадание в пух! — констатировал грызь.
— Парное, — подтвердила грызуниха.
— ПЯСОооОК!! — в очередной раз раздалось из-за стенки...
Ше(р)строе ведро песку, которое пятое, потому что йа начал с нулевого.
В отличии от всех прошлых разов, теперь шишморская топь подверглась основательному вторжению пушнины: стоило только слегка зацокнуться о теме, как в одном только дворе учгнезда набралось выше ушей грызей, готовых трясти. Тем более если учесть, что Щенковский цокСовет и учгнездо выделяли единицы бобра для оплаты тряски, так что можно было совместить приятное с ещё более приятным.
Что касается Макузя, Ситрик, Ратыша и Речки, так они мордозрели Керовку, уже утопавшую в летней зелени, и кроме того, в воздухе имелась жара и насекомые. На песчаном же пустыре, на берегу пруда, возвышались кучи стройматериала и оборудование, притащенное мышами в зимнюю пору. Этот пустырь был единственным местом на острове, где не колосилась трава и не росли деревья; Макузь быстро дошёл до причины, ковырнув песок — на глубине в пол-ладони там лежал слой почти настоящего мазута, что не способствует вегетации, сухо цокая.
— Послушай-ка, — показала в ямку Речка, — Тут и в песке погрызени допущища! Вот бы, а?
— В нулевых сначала Ы, потом Ъ. Во-первых же, йа думаю, что когда упадёт уровень тара в воде, эта погрызень тоже постепенно отфильтруется.
— Послушаем, — кивнула грызуниха, но при этом провела по шее лапкой, потому как Жаба придушивала.
Пока же они не то чтобы слушали, а начали городить. Платформе предстояло стоять на восьми сваях по двадцать шагов длины, скреплённых из нескольких брёвен каждая. Вдобавок, к нижней части сваи приходилосиха крепить большие ящики и набивать их песком, чтобы опора утонула, а не всплывала. Воткнувшись в эту возню, грызи вскоре обнаружили очевидное — а именно то, что в одной керовской избе не хватает места не все хвосты, каковых намордствовало уже около двух десятков. Набиться чисто сурка ради было возможно, но приготовить корм или сделать что-то ещё — уже никак.
Собравшись кругом и потряся ушами, белки изобрели не особо хитрый план — на время бросить всё и нарыть норупел для размещения строителей. Как известно, норупло, или нора-дупло, представляло из себя землянку верхнего залегания. На остов из брёвен и жердей наваливалась грунтовая насыпь, создававшая стены и потолок; эта немудрёная техника позволяла дёшево получить вполне пригодное жильё, особенно если цоканье о тёплом времени года. Собственно, большое количество грызей и не заморачивались на постройку изб из дерева, а обитали именно в таких постройках, так что норуплом тут можно было испугать никого.
Ранее нарыть на острове норупел было сложно из-за дальности до источника дерева, но теперь через болота пролегала новенькая прочная гать, так что только успевай таскать. Грызи с двух и четырёхколёсными тележками постоянно таскались туда-сюда, подвозя материал, в то время как другие рыли песок. Рытьё осложнялосиха тем, что на глубине в пол-шага стояла болотная вода, которую никуда не денешь. Вслуху этого рыли, вычерпывая песок ведром со дна ямы, и вываливали жижу сохнуть, потому как нельзя сделать насыпь из жижи. Тем не менее, это никого не могло остановить, и за десять дней на острове в разных местах появились восемь от...
