ны прекращаются, больной забывается тяжким сном, возможно даже впадает в кому. В больнице уже все готово для лечения, однако никто не знает, от чего лечить пострадавшего, да и собственно, откуда этот пострадавший. Фобоса отвели в ординаторскую, пока врачи разбирались своими средствами, ну а с любезным гостем, тащившим на себе умирающего фурря, стал говорить комиссар. Грузный медведь с полковничьими погонами задавал вопросы, слегка плюясь при постановке предложений. Он очень быстро выходит из себя, потому что Фобос молчит, да он и не может ничего сказать, потому что у него нет рта, чтобы изрекать звуки.
    Комиссар психует, потому что догадывается, откуда явился незнакомец в черном балахоне со своим другом, считает, что собеседник намеренно молчит, пытаясь скрыть какую-то тайну, связанную со странной вспышкой на экспериментальном полигоне в поселке Смурна. Медведь отвешивает допрашиваемому оплеуху, хватается за край капюшона. Но Фобос помнит, что капюшон снимать нельзя. Нельзя. Никому.
    Стальная рука сама хватает медведя за предплечье. Рукав спадает и являет взгляду скрюченные металлические пальцы с небольшими зацепами-коготками, а за ними – механическое запястье с искусной гидравликой и сервоприводами. Медведь пытается снять капюшон. Он пытается отменить приоритетную команду. Он тянется к огнестрельному оружию на поясе. ВРАГ.
    Кисть, сжимающая медведя, резко проворачивается, ломая ему руку в трех местах. Комиссар орет на всю больницу, а это наверняка привлечет внимание. Возможно, они все захотят снять капюшон, или уничтожить его обладателя. ВРАГИ. Свободный кулак выныривает из-под балахона и бьет прямо в голосящий рот комиссара. С какой-то непринужденной легкостью и хрустом стальные пальцы выбивают изо рта внушительную часть зубов и лишают сознания их бывшего хозяина. Медведь тяжелым кульком падает на пол, теряя кровь из мокнущих десен. Кровь. Такая же, как у его создателя. Что же Фобос натворил? Наверняка так было нельзя, потому что кровь текла у его конструктора, когда он стал умирать, а это плохо. Может быть, не стоило так поступать? Но он же не мог отменить команду, он действовал на основании приказа.
    В комнату врываются врачи и один солдат. Все они замирают перед страшной картиной. Никто не шелохнулся, когда тело медведя замычало и поползло по полу, заливая протертый линолеум красными пятнами. Фобос хочет объясниться, сказать, что он не хотел. Он не виноват, что тела такие хрупкие, что за молчание можно быть уничтоженным. Но у него нечем говорить, увы.
    Что-то подсказывает ему, что теперь надо уходить. За такое обращение с комиссаром, его могут уничтожить. А если не станет Сайберфобоса, он не узнает, выполнил ли свою миссию, или нет, спас ли своего создателя. Странное ощущение заново посетило электронную начинку машины. Он снова придал странное значение обработке собственной информации – «важно». Почему создатель важен? Почему зависимость от наличия его жизненных функций так гложет Фобоса? Он ведь никак не связан с ним технически. Что ж, ради того, чтобы задать ему этот вопрос, стоит попытаться сохранить ему жизнь.
    Каким-то образом Фобос знает, как правильно бить фуррей. Механизмы слаженно на бегу опускают его стальное тело, и прежде, чем солдат успевает выхватить табельный пистолет, его сносит точной подсечкой в сторону замешкавшихся ученых. Удачный бросок и скорость удара повергают персонал, перемешивая их в достаточной степени, чтобы некоторое время они не могли прийти в себя. Сайберфобос несется по коридорам больницы, расталкивая медсестер, не оглядываясь на крики и возможное преследование. Его ноги работают в усиленном темпе, поэтому врачи столбенеют при виде черного вихря, мчащегося по этажу.
    Когда он достигает операционной и на ходу выламывает двери, врачей рядом с операционным столом не было, лишь только попискивала медицинская аппаратура, большими цифрами измеряя пульс забинтованного с ног до головы фурря. Больной без сознания, с трубкой во рту, его грудь еле поднимается, однако Фобос знал, что вся эта жалкая конструкция – чушь, лишь временная передышка перед смертью. Обычная медицина тут не поможет. А раз уж так сложилось, значит, настало время Сайберфобосу проделать свой собственный эксперимент, потому как в нем будет больше удачи, чем от простого ожидания божьей милости.
    Он берет несколько простыней, связывает их между собой и кидает все полезное, что смог найти в операционной. Получившийся мешок больше него самого, но машину мало интересует вес награбленного. Фобос аккуратно подхватывает своего друга, предварительно вытащив все трубки и скинув их в свою котомку. Когда в операционную врываются солдаты с автоматами, в помещении гуляют сквозняки, да пара бумажек, словно забытые всеми пилигримы, путешествуют на воздушных волнах.
    По Тайгограду одна за другой оживают сирены, бегают солдаты, повсюду снует бронетехника, с улиц убирают тех, кто не имеет отношения к ВПК (военно-промышленный комплекс – прим. авт.). Вводится комендантский час.
    Спустя некоторое время по радио сообщают, что след беглецов ведет в лес, куда уже направилось несколько мобильных разведгрупп. Все замерло в ожидании поимки врагов народа.
    Фобос петлял по лесу до темноты, пока не счел нужным вернуться в то место, которое внутренне он окрестил «схрон» про себя. Ему удалось завалить металлическую дверь в вентиляционную шахту, сразу после того, как ее проверили одной из первых. Даже солдат перед ней поставили на случай, если преступник в капюшоне сюда надумает сунуться. Глупцы. Фобосу не составляет труда пройти незамеченными мимо них и пролезть через технические отверстия, проникновение через которых для создания из плоти и крови невозможно. Город был заложен еще в девятнадцатом веке, так что хоть места здесь были досконально изучены, никто не брал в расчет, что в Тайгоград совершенно случайно мог попасть самый настоящий, профессионально построенный робот, опередивший свое время на столетия вперед.
    Тело конструктора лежало на подстилке из пледов, импровизированно расстеленное на бетонном блоке в темной шахте. Фобос загородил лежак простынями, растянутыми на проволоке, чтобы хоть как-то отрезать место теперь уже его собственного пациента от нежелательных сквозняков и заразы, одно радовало – нет крыс. Отдельным везением являлась находка фазы в соседнем тоннеле, а потому в электроэнергии недостатка не было – аппарат искусственного дыхания работал в бесшумном режиме. На полу огромной стопкой валялись книги по анатомии и радиотехнике. Фобос сидел на украденной на старой лесопилке табуретке и паял микросхему, к которой споро приладил конденсатор, магнит и усилитель. Сказать по правде, он не был доволен результатом, но пребывал в уверенности, что такая самодельная конструкция выиграет больше времени, чем любая иная возможная при сложившихся обстоятельствах. Ему пришлось перевернуть больного на живот, чтобы сделать задуманное. В конце концов для Фобоса фурревское тело – всего лишь сложная биологическая машина, работающая по своим законам. Если правильно все посчитать, ее можно починить, главное – не ошибиться в расчетах и не испортить ее.
    Его схема была полна пружин, светодиодов и конденсаторов, при этом сильно смахивала на капкан. Так и есть, это капкан для спинного мозга, который оказался пораженным у конструктора, почки были лишь следствием. Чтобы его восстановить, у Фобоса не хватит расчетных мощностей, зато сымитировать его работу и не дать разложиться его организму – это вполне реально, хотя бы на месяц. Ну а потом – как повезет. Если конструктор придет в сознание, он сможет подсказать что-нибудь дельное, благо гений его инженерной мысли был куда как более возвышенным, чем тот, что жил внутри Фобоса. Сделав пару надрезов у позвоночного столба в районе шеи и лопаток скальпелем, робот подумал о том, что куда точнее он смог бы работать, если бы не держал нож неуклюжими стальными пальцами, а рассекал плоть их кончикам.
    Капкан впился в позвоночник тонкими иглами, мигнул голубыми лампочками и захлопнулся. Пациент выгнулся от боли, разорвав бинты на суставах и животе, что было ожидаемо – Фобос придержал бьющееся в конвульсиях тело рукой, так как оно могло соскочить на грязный мокрый пол. Судя по датчикам, конструктор даже не проснулся, тело само среагировало на раздражитель. Это хорошо, потому что всегда существовал риск смерти от болевого шока. Ничего, зато теперь Фобос сделал все возможное. Все возможное для робота.
    Неожиданно даже для него самого спустя неделю конструктору полегчало. Он перестал потеть кровью, давление пришло в норму, даже работа спинного мозга стала восстанавливаться, что было удивительно – ничего подобного Фобос не предусматривал. Его создатель как будто цеплялся за жизнь изо всех сил, причем сам, совершенно без участия своего спасителя. Через неделю он смог открыть очи. Это было каким-то сверхъестественным везением, настолько сверхъестественным, что позднее фуррь выяснил для себя несколько догадок в пользу того, что чудо было не случайным.
    Сквозь мутную пелену слез, голубые радужки глаз направились в сторону темной фигуры, нависшей над лежаком. Она была такой узнаваемой и родной, что он сначала вспомнил, как зовут Фобоса и лишь потом – свое собственное имя. Да, кажется, его как-то так звали. Но это что-то из прошлой жизни, куда нет возврата. Этот фуррь любил Елену, свою жену. И детишек он тоже своих любил. Но их больше нет. А он? Он жив, и это важно. Жив, потому что Фобос – самодостаточный и сложный механизм заставил его жить, и, если быть точным, Фобоса сконструировал он сам, вообще-то. Спас сам себя, механизировав кого-то другого. Механист? Подходящее имя для новой «жизни». Механист создает механизмы, идеализирует мир. В этом теперь состоит его задача. В каком-то смысле конструктор предполагал этот момент своей биографии. Но Фобос… Он сделал то, что в нем заложено не было, а значит, его личный опыт удался. Что ж, оставалось только радоваться, если можно так сказать о чувстве, которое испытывает полуживой фуррь в подземном коллекторе в компании робота.
    Фобос тоже был рад, точнее, доволен – это ощущение был...