у Миланэ хоть и не слишком скучала, но вспоминала всегда с ностальгирующей негой. Вообще, жила в ней эта двойственность, как наверное, и в любой Ашаи-Китрах: одна часть её естества, сызмальства воспитанная в ухоженном, благонравном андарианском доме, принимала многие представления и привычки, что правили в этой среде; вторая, более обширная, жила тем, чем живут сёстры-Ашаи, и верила в то, во что верят сёстры-Ашаи. Это иногда порождало внутренние склоки в душе, нерешительность, сомнения; к примеру, строгий нрав андарианки не позволял ей то многое в личной жизни, что ничуть не воспрещается всем сёстрам-Ашаи, и даже вполне одобряется. Но большинство сомнений, в конце концов, разрешались в пользу второй части души, потому как она в первую очередь — Ашаи-Китрах, львица духа Сунгов, а уже потом — андарианка; поэтому чаще всего она смотрела на мир, как львица, надлежащая к великому сестринству, а не андарианская маасси, и неудивительно — большую самую важную для становления характера часть жизни она провела в Сидне, совершенно самостоятельно, в отрыве от дома и родителей…
    Но ещё, иногда мельком, она чувствовала нечто совершенно третье, независимое и безбрежное, но что именно — так Миланэ и сама не могла уловить, даже смутно. Более того, иногда она понимала, что нету лишь двух Миланэ — это жалкое упрощение — а есть десятки, десятки десятков личностей внутри, и цельность её «Я» — иллюзия.
    — Сейчас налево… Это моя улица, Арасси. Я здесь играла в детстве.
    — Ииии! Мрррр.
    «Интересно, а дома уже прознали, что я еду?», — помыслила Миланэ.
    Конечно, она, как андарианка по крови, прекрасно знала, что вести в здешних посёлках распространяются с быстротой молнии. Миг, и уже все знают: кто, зачем и как прибыл, и незнакомому хвосту здесь невозможно прошмыгнуть незамеченным. Тем не менее, всегда удивляло то, что к её прибытию дома всегда были готовы; и неважно, предупреждала ли в письмах, когда приедет, либо вовсе умалчивала — всегда, когда приезжала, на пороге дома обязательно встречала мама. Создавалось впечатление, что у матери нет иных дел, кроме как ждать Миланэ, и нет других детей, кроме любимой Миланэ.
    — Попрошу здесь остановить. Да-да… Хорошо.
    Первой, быстро и ловко, соскочила на землю Арасси. Ещё утром, когда они только проснулись в постоялом дворе, она оделась в сдержанный серо-синий пласис с широким кушаком золотистого цвета; она очень долго вертелась у зеркала, дольше обычного, и поскольку Арасси никогда не жалела времени для зеркал, то им пришлось весьма поздно выехать. Миланэ было втайне приятно, что подруга так тщательно подготавливается к знакомству с её землёй и роднёй. Ей не всё равно!
    Выйдя, Арасси осмотрелась, как осматриваются на незнакомой земле. Вооружённая знанием, что Миланэ выросла в «самом обычном андарианском посёлке», она немного не так представляла себе то, что предстанет перед взором. Она ожидала нечто простовато-бедноватое, опрятное и аккуратное, конечно, но без всякого лоска; ожидала, что на улицах будут ходить охотники с добычей в свободных одеждах; ожидала атмосферы глуши и забытья. Но её удивили широченные улицы и ощущение полнейшей самодостаточности каждого дома; а по размеру садов и земли возле домов можно легко предположить, что в каждом дворе размещается нечто, никак не меньшее за усадьбу; аккуратность и убранство казались неестественными, картинными; почти каждый дом имел два этажа, правда, с невысокими потолками; местные сады могли играючи соперничать со садами Сидны; а таких стад домашнего скота она не видала, наверное, никогда.
    Следом сошла Миланэ и сразу заметила знакомое лицо.
    — Светлого дня, хаману Демерара, — с улыбкой молвила она старой, худой львице, которая неспешно шла мимо так, будто бы остановившийся экипаж не имел для неё значения и не представлял ни малейшего интереса.
    — Миланэ, душенька, неужто ты? — с немного притворным удивлением возгласила львица, резво подойдя поближе. — Ты! Ай… Ты юж отучилась, стала Ашаей? Мать поведывала, что се совсем скоро. Мама часто говорит о тебе, часто.
    — Ещё нет, хаману Демерара. Пара недель осталась, совсем чуть.
    — Да разве се время? Считай, всё. Ай-яй… Выросла совсем, в какой свет Сунгов превратилась. Ай… — сказала Демерара и заметив, что Миланэ подходит к ней обняться, сделала торопливый шажок назад. — Нет, дай руку, тебе так положено.
    Совершился небольшой ритуал: старая львица взяла левую руку Миланэ, на которой — серебряное кольцо, и приложила её тонкие пальцы к правой щеке. Это старинный обычай торжественного приветствия между львицей-Сунгой и львицей-Ашаи; в современности к нему прибегают нечасто, чаще всего это удел пожилых и старых, которым по душе давние традиции. Молодые ученицы и сёстры всегда чувствуют себя неудобно, если кто-нибудь вдвое-втрое старше прибегает к такому способу приветствия. Но в дисциплариях готовят к любой мыслимой ситуации в части формальностей и церемоний, а потому Миланэ, чтобы унять всякие неловкость и двусмыслие, глубоко склонилась, прижав уши именно в то время, когда старая Демерара взяла её ладонь.
    — Пусть Ваал укажет путь Демераре, — небольшое, но обязательное напутствие от Ашаи.
    — Спасибо, Ваалу-Миланэ. А это — с тобой? — прищурилась Демерара.
    — Да. Львица будет знакома — это Ваалу-Арасси, Сидны дисциплара, моя подруга, — сказала Миланэ
    — Ваалу-Арасси, к услужению львице, — подошла она.
    — Зовусь Демерарой, — кратко представилась бессменная хозяйка гостиного двора Стаймлау.
    Та же церемония была свершена и с Арасси.
    — Спокойствия духа Демераре, — так пожелала Арасси.
    — Спасибо. Не буду задерживать, молодые. Втай мать уже ждёт.
    — Было приятно повидаться, хаману Демерара.
    — Ваалу-Миланэ, а надолго ли? Выйдете ли к нам? У нас завтра такой праздник, такой…
    — Обязательно, хаману Демерара. Мы на несколько дней, — мягко прервала её Миланэ, подняв руку в одном из многих жестов извинения, и тут же почувствовала неловкость.
    — Славно! — сказала та и куда-то заторопилась.
    Извозчий и телохранители, которые устали ждать, подхватили целых три баула, которые принадлежали Арасси; Миланэ сама взяла свою скатку.
    — О чём это она говорила? Куда ходить? Куда выходить? — тихо спросила Арасси.
    — Ну, в смысле, появимся ли в посёлке. Потом всё увидишь.
    — А, естественно появимся! Конечно, появимся, Милани, ведь мы…
    Арасси что-то начала болтать без умолку, когда они отворили ворота и направились к порогу дома, но Миланэ как-то враз перестала слушать, утратила интерес, вмиг погрузившись в меланхолию воспоминаний детства, чувствуя новый порог жизни, понимая, что жизнь никогда не будет прежней, и она вспоминала, что вот родилась тут, потом подросла, потом стала ученицей-найси, потом — сталлой, потом — дисципларой, но всё это время она была ученицей, той-кто-учится, и всегда возвращалась домой так, как возвращаются дети к матери; но теперь, с каждым шагом, она словно переступала невидимые черты, которые уверенно разделяли её жизнь надвое, и скоро, очень скоро, после Приятия, она станет совсем взрослой, одинокой, даже отделённой от своей родины и дома. Тропка и сад были все те же, как прежде, как много лет назад; вишни, что так цветут в Пору Всхода, столь знакомые альструмерии, на зависть всем… Она глядела вперёд себя, зная, что сейчас будет: мать выйдет на порог, когда ей останется шагов десять, ведь в Андарии такой обычай — встречать хороших гостей у порога, ведь у ворот принимают нежданных посетителей, а в самом доме — неважных гостей.
    Краем уха она слышала, что Арасси восторгается садом и обстановкой, тут заметила: приоткрылась дверь. Прошёл миг, та распахнулась совсем, и на крыльцо вышла мама, вся в грустной торжественности; на ней было бело-красное платье, столь характерное для старших андарианок — с очень высокой талией и длинным шлейфом, ниспадающим с правой стороны груди почти до пола; и Миланэ знала, что мама его берёт крайне редко, по особым случаям. На левой руке был обязательный атрибут для встречи гостей: длинный, снежно-белый домотканый холст, который предполагалось пятнать кровью того, что будет съедено на трапезе. Но эта традиция с кровью в Андарии потихоньку, но верно умирала, поскольку казалась диковатой и непривычной остальным Сунгам; строго этой традиции придерживаются разве что на свадьбах или в узком кругу родственников. Поэтому холст был снежно-белым.
    Арасси тут же прекратила говорить.
    Последние шаги дались Миланэ трудно, поскольку она смотрела в глаза матери, и между ними вершился совершенно незримый, понятный только им двоим диалог. Во взгляде Миланэ были искренняя радость от приезда на родину, радостно-тревожное ожидание будущего, немного печальное понимание того, что ученицей её видят здесь в последний раз; а она поняла — мама не знает, что с нею станет после Приятия, куда ей придётся уехать, что придётся делать, какие радости и горести ждут её дитя; и ещё потому, что её дочь — Ашаи-Китрах, ей нельзя противиться, нельзя протестовать или влиять, и нельзя было все эти долгие годы, когда Миланэ училась в дисципларии, далеко-далеко от дома; а потому мать бессильна, она ничего не может с этим поделать, потому что таков удел сестринства, и если сестра Ваалу-Миланэ уедет далеко на восток или на запад, так значит, такова судьба, а ведь Империя Сунгов огромна, в ней есть где затеряться… И взаправду — некогда она была так рада, что дочь вошла в сестринство Ашаи, но теперь хотелось, чтобы Ваалу-Миланэ чудом превратилась в Миланэ, обычную андарианскую маасси, которая сразу выйдет замуж за хорошего льва, с достатком, конечного, внимательного и хозяйственного, начнёт жить совсем недалеко, домов пять-десять от неё, прямо вот как вторая дочь — Дайнэсваала, а можно и в соседнем посёлке, это не столь важно, главное чтобы рядом, потом пройдёт некоторое время, и она увидит детей своей любимой дочери, и…
    — Я перед тобой, мама, — андарианское приветствие после разлуки.
    — Я перед тобой, Миланэ. С возвращением.
    Они поцеловали друг друга в щёку, а потом обнялись.
    — Светлого дня, хаману Смилана. Моё имя — Арасси.
    — И ты, Ваалу-Арасси, моя хорошая гостья, будь вхожа в мой дом, — излучала покой мат...