! Ты же понимаешь, что за домом надо ухаживать, так далее...
    — Дайни, не переживай. Я оставлю его тебе.
    — Хорошо говорить, а вот мать тебе хочет оставить. А ты ведь себе легко сможешь заработать, и в Марне будешь жить, дом-то тебе здесь зачем?
    — Посуди сама, даже если он был бы моим — что бы изменилось? Ты всё равно будешь его хозяйкой.
    — Я пока хозяйка там, у себя. Сейчас тут мама, — настойчиво говорила Дайни.
    Миланэ вздохнула, перебирая амулет в руке:
    — В общем, мне дом не нужен. Если это так важно, то обещаю: у меня не будет на него никаких претензий.
    — Хочу надеяться, что ты не передумаешь, — всхлипнула Дайнэсваала.
    — Тебе не хватает моего сестринского слова?
    — Мать может сказать, что я всё наврала!
    — Ну хочешь заверение дам, со стампом? — полушутливо спросила Миланэ, совсем не всерьёз, а чтобы повеселиться.
    Всхлипы мгновенно прекратились.
    — О, давай, — сметливый ум заметил эту чудесно-добровольную идею.
    Миг Миланэ сидела молча. Потом осмотрелась.
    — Чернила с перьями у меня есть... надо бы бумагу.
    — Сейчас принесу.
    И действительно — сейчас же принесла.
    
    Заверение
    Ваалу-Миланэ-Белсарры из рода Нарзаи, Сидны дисциплары на данное время
    
    Я, Ваалу-Миланэ-Белсарра из рода Нарзаи, Сидны дисциплара на данное время, сейчас и впредь добровольно отказываюсь от всяких прав наследования и передачи на родовой дом своей матери, Смиланы из рода Нарзаи, в посёлке Стаймлау, округ Ходниана, Андария, в пользу своей родной сестры, Дайнэсваалы из рода Хорар, и её супруга или содержца.
    
    19-й день 4-й Луны Всхода 810 Э. И.
    Подпись,
    стамп
    
    Дайнэсваала терпеливо пробежалась по строкам. Нахмурилась.
    — Эй, а что значит «супруга или содержца»? Почему сразу не прописать моего Таяши?
    — Чтобы потом трудностей не было. Ты можешь развестись, Таяши может умереть или пропасть; короче, у тебя может быть другой лев. Если мать будет передавать дом по наследству, то ты его сможешь перенять; точнее, это сделает отец от имени матери, а Таяши, или другой лев, примет от твоего имени. Наверное, ты знаешь, что в Андарии львицы не могут самостоятельно вести дела с недвижимостью, кроме родовой передачи по наследству. Знаешь ведь?
    — В общем, так лучше? — напряжённо хмурилась сестра.
    — Да, так лучше.
    — Спасибо, Миланэ.
    — Не за что.
    Вроде бы всё. Но просто так уходить Дайнэсваале было неудобно. Она продолжала сидеть на кровати, ёрзая и выглядывая в окно. Миланэ ж вернулась к разбору вещей.
    — А что это такое? — спросила сестра, заметив амулет в руках Миланэ.
    — Это? Да так, подарок...
    — Дай погляжу.
    С неохотцей Миланэ отдала его сестре.
    — Странный он какой-то. Кто его подарил-то?
    — Так, знакомые.
    — Нет, странный всё-таки, — сказала Дайни, примеряя его на шею, — грубый очень. Такой разве что льву подойдёт. И где такое делают, где носят? — покачивалась она перед зеркалом.
    Затем Дайнэсваала, наморщив нос, потрогала зубы на амулете, подняла его за кончик и поставила на кровать. Фыркнула:
    — Не знаю, как ты, а я бы его вернула дарителю обратно. Он же такой грубый, куда в нём выйдешь?
    — Вернула обратно? — подняла взор Миланэ.
    — Да. Он больше льву идёт, наверное... И то. Не знаю.
    Шумно дыша, дочь Сидны отошла к окну, обоими руками спёршись на подоконник. Взор выхватывал цветущий сад, небо, забор.
    — А знаешь, ты права. Пожалуй, я его верну.
    — Вот видишь, — заключила сестра, окончательно довольная сегодняшними победами. — Ладно, я пойду пока, подготовлю чего-нибудь для ужина. Ой, красивого дня, преподобная...
    — Красивого дня, Дайнэсваала, — уверенным шагом вошла в комнату Арасси.
    — Ну, я пошла.
    Миланэ ждала, пока сестра сойдёт вниз; то же самое делала и подруга, заодно усаживаясь перед зеркалом. Когда шаги стихли, то Миланэ вздохнула.
    — Что, приходила извиняться?
    — Да, — бессовестно соврала Миланэ. Затем подошла к ней: — Мы едем в Айнансгард.
    — Что? — Арасси застыла с кисточкой для тентуши в воздухе.
    — Нам нужно в Айнансгард.
    — Зачем? — опешила подруга, отставляя тентушь.
    Миланэ взяла амулет с кровати и показала ей.
    — Я отдам это…
    — Кому?
    — Сестре Хайдарра. Льва, с которым я спала по дороге в Сидну.
    — Сестре? Зачем отдавать? — помотала головой Арасси
    — Это амулет-оберег. Сестра дала ему на защиту и удачу, а он этого не знал.
    — Почему не знал? — часто моргала подруга.
    — Она ему не сказала.
    — Почему?
    — Так, Арасси. Нам нужно поехать.
    Так. Это новость. Арасси постучала коготками.
    — Мы ведь только прибыли. Мы ведь собирались у тебя погостить, — резонно отметила она.
    — Я знаю. Верь: мне столь неловко перед тобою, Арасси, что хочется исчезнуть. Но я должна это сделать, пока не поздно.
    — Пока… не поздно? Миланэ, ничего не могу понять. Что может опоздать, с чем мы должны поспешить?
    — Арасси, внимай сюда: этот оберег нужно отдать родной сестре Хайдарра в Айнансгарде, чтобы она... чтобы она отдала амулет Хайдарру. Понимаешь?
    Все эти неожиданности сбили Арасси с толку. Она взяла у Миланэ амулет, глядя на него с недоумением.
    — Это просто вещь, Милани! Вещь северных варваров, брякушка, безделушка.
    — Почему ты его перекидываешь с ладони в ладонь?
    — Пальцы жжёт, — злостно ответила Арасси, злая на жгучую вещицу.
    — Арасси, а почему он жжёт тебе пальцы?
    — Откуда я знаю. Краденый, наверное, — отставила его.
    Так-то всё стало довольно странно и беспричинно. Поездка никак не входила в планы.
    — Ну а как ты найдёшь его сестру? — спросила Арасси и развела руками.
    — Она — дисциплара Айнансгарда.
    — А ты знаешь её имя?
    Хвост Арасси нервно покачивался.
    — Нет, но это не трудность. Не переживай, через Админу найдём.
    — А почему не отдать Хайдарру лично, раз уж мы туда едем? Ты, наверно, знаешь, где он живёт?
    — Он, скорее всего, уже уехал обратно на Восток.
    — Ваал мой, с тобою, Миланэ, перед Приятием такое творится, что хоть рычи, хоть убегай…
    — Арасси, поехали. Надо… Ты согласна?
    — Будто у нас есть выбор.
    Миланэ была бесконечно благодарна за это «у нас».
    «Она самая лучшая, превосходная подруга», — подумалось.
    — Тогда собираемся.
    — Прямо сейчас? Да? Хорошо.
    
    * *
    
    Миланэ сошла вниз; были опасения, что мать куда-то ушла, и как всегда, до самого вечера её не будет, но нет — она здесь, на кухне; одета обычно, для работы по хозяйству, только — о, странность! — сидит у стола, подперев подбородок ладонью, и смотрит в окно. Видеть маму незанятой в это время дня и в такой обстановке было столь неожиданным, что Миланэ изумлённо-испуганно окликнула её:
    — Мама?
    — Да, доченька?
    Миланэ присела возле неё, притихнув. Смилана несколько мгновений смотрела ей прямо в глаза, а потом продолжила созерцать заоконные дали.
    — Мам, я должна кое-что сказать. Мы…
    — Я тоже должна кое-что сказать. Давно уже.
    — Я вовсе не обижаюсь на Дайни. И мам, хочу вам оставить десять тысяч, так что вы сможете без труда…
    — Что? Какие ещё десять тысяч? — аж оскалилась мать.
    — Империалов, мам.
    — Даже не вздумай, — решительный жест протеста.
    — Но вы с отцом ведь действительно хотите мне оставить этот дом, хоть он мне… — Миланэ умолкла, побоявшись сказать оскорбительное «не нужен». — Дайни чувствует себя обиженной, а у неё дети, семья… мам. Сделайте её наследницей нашего дома.
    — Мы ей и её дармоеду дом построили, — обозлилась Смилана. — Так что даже не вспоминай. Никаких — слышишь, никаких! — денег я с отцом не возьмём. И сестре не вздумай ничего давать. Они тебе пригодятся. Поезжай в Марну, обустраивайся. У нас тут всё более чем хорошо. Я тебе все эти года мало что могла дать… так тем более не буду забирать.
    — Мам, ну о чём ты…
    — Но я вовсе не об этом хотела поговорить.
    — И о Приятии не беспокойся, мам. И патрон у меня очень хороший.
    — Да, да… Слушай, Миланэ-Белсарра, дитя моё, я тебе должна что-то рассказать.
    Взгляд матери скользил по всему вокруг, словно не решаясь на главное. Миланэ уселась поудобнее, приготовилась слушать.
    — Я много-много лет скрывала это, и мне кажется — небезуспешно. И это стоило мне много душевных сил, а бессонных ночей — не счесть. Не знаю, поверишь или нет, но я целый год раздумывала, должна ли ты это знать. А до этого, что говорить, воля была лишь такова: никогда-никогда-никогда не расскажу… Но ты уже скоро пройдёшь своё Приятие, ты — взрослая львица, и должна знать. Имеешь право…
    По столу ею передвигались различные предметы, то бишь чашечки, блюдца, небольшой чайничек, пустая ваза. Терпеливо наблюдая за этим хаосом движений, Миланэ начинала понимать, что мать имеет сказать нечто действительно важное, а не какую-нибудь светлую банальность или уже спокойное — после вестей о патроне — беспокойство.
    — Мой супруг, Далиан — настоящий отец для Дайнэсваалы. И он — любящий папа для тебя, он всегда любил тебя и — верь — никогда не сказал о тебе худого слова. Для него ты — родная, истинная дочь, самая любимая, самая лучшая. Как и для меня. Но он — не тот, кто дал тебе жизнь. У тебя течёт кровь другого льва.
    — Кто? — запнулась Миланэ, задав вопрос вместо «чья?».
    — Его зовут Нинталу. Не знаю, что с ним и где он сейчас. Последний раз мы виделись двадцать лет назад.
    Миланэ с великим удивлением заметила в глазах матери не повинность или тяжесть признания, а нечто вроде озорных огоньков.
    — Мам… но как так? Ведь вы с папой… ну, с моим папой, я имею в виду…
    — Двадцать пять лет назад я поехала с супругом в Ходниан, — подняла ладонь Смилана, чтобы её слушали. — Тогда папа, то бишь Далиан, только обретался в жизни, да и жили мы в другом доме, как ты помнишь по моим рассказам. Он ездил к одному видному ростовщику, чтобы взять деньги под хороший залог и выгодный процент. Ростовщик этот был, к тому же, далёкой родней отца — то ли троюродный дядя, то ли… как-то так. В общем, он хорошо нас принял: не пустил нас ночевать в гостиный двор, предложив комнату.
    — Это что, я дочь ростовщика из Ходниана? — очень тщательно спросила Миланэ, кусая себе клыками внутреннюю сторону губ.
    — Что?.. — мать непонимающе навострила уши, а потом расслабилась. — Нет, нет. В то же время приехал Нинталу; он был знакомым ростовщика, ему было двадцать шесть, он крутился в торговле редкими товарами, плавал на кораблях… то ли морской торговец, то л...