и… я не знаю. Папа и ростовщик уехали смотреть залог, супруга ростовщика была в отъезде, а мы с Нинталу остались…
    — Ты его знала до этого?
    — Видела в первый раз, — пожала плечами мать, а потом вдруг схватила ладонь Миланэ и начала теребить на ней серебряное кольцо, будто на своей.
    — И… — протянула дочь.
    — И я была добропорядочной андарианской хаману, что недавно принесла супружеский обет, чинно родила первую дочь и приглядывалась, когда появится вторая. У меня был хороший, порядочный, хозяйственный супруг. У меня всё было, и мне… и мне совсем не следовало соглашаться на приглашение сойти вниз и отужинать. Сложно сказать, почему согласилась. Видимо, кое-чего, Миланиши, мне не хватало в жизни. Может, тебя?
    Миланэ выдохнула. Что она могла сказать?
    — Я заявила, что не вправе хозяйничать в чужом доме, а потому не могу соорудить ему ужин. На что Нинталу ответил, что он — близкий друг хозяина, ему можно, и он сам всё сделал. Мне есть не хотелось, и я знала, что папа скоро вернётся, вот-вот. Но сошла вниз.
    За окном было хорошо, светло; мать смотрела на этот свет, и Миланэ не видела на ней никакого раскаяния, а только след светлых воспоминаний. Мать, всегда беспорочная, вдруг показалась ей очень живой, ожившей хранительницей тайн, львицей, отрешённой от своих страстей, но прекрасно помнящей о них.
    — Час, что мы провели за ужином, пролетел вот так — фух! И ты знаешь: я сразу влюбилась в него, по самые уши, — показала на свои уши, совсем такие, как у Миланэ, — вот так вот — раз! Не знаю насчёт него… понимаешь, я знала его час, и уже хотела уйти за ним, бросив абсолютно всё, куда угодно. Мы говорили, вроде ни о чём, но как мы говорили! Это было такое родство, такое… это была совершенно слепая влюблённость. Я ловила каждое слово, и он прислушивался ко мне, и я к нему, и он ко мне. Ты знаешь, мы как-то поняли — мы нашли друг друга, ведь в мире столько самцов и самок, знаешь, и одни подходят к друг другу лучше, иные — хуже, а тут…
    Она вдруг засмеялась, совершенно искренне.
    — Потом он дал мне горячего вина, и я пошла в комнату наверх, поскольку наступила ночь. Да, мне следовало сидеть, дожидаясь супруга. Я села так… на краешке кровати, вот так… — показывала мама, как она села. — И начала реветь, потому что всю жизнь делала лишь то, что нужно. Вся моя воля, все мои желания были изолганы.
    Мама совершила необычный, совершенно нехарактерны жест: махнула руками возле головы, словно показывая, как мысли разбегаются из её головы.
    — Вдруг входит Нинталу, — беспомощно призналась она. — Я сказала, что они сейчас вернутся, и… А он сказал, что они вернутся только завтра. И так подошёл, знаешь… я тебе расскажу, ты уже не маленькая… вот как меня взял за подбородок, а меня всю в жар, всю в жар…
    Миланэ узнала всю себя. У неё тоже эта слабость с подбородком; у большинства такой жест вызовет возмущение или недовольство, а Миланэ таяла; возьми за нижнюю челюсть, даже чуть придуши — она сладко оцепенеет; у самок иногда бывают настолько необычные предпочтения и слабости, что никогда не угадаешь. Тем не менее, её в своё время угадал Тай и хорошо пользовался этим.
    — Как с ним было, мама?
    — Как с ним было? По-настоящему. Дико.
    — Откуда он знал, что они задержатся? — спросила Миланэ, лишь чтобы спросить.
    — Не знаю. А затем прошло два сезона, и родилась ты. Так и… вот так.
    Что ж, вот так история.
    — Ты его видела после этого?
    — Нет. Нинталу на следующий день тоже уехал, как и мы.
    — А как вы простились?
    — Сказали друг другу «До свидания», правда, папа — ну, Далиан — спросил после этого, не плохо ли мне.
    — Папа знает?
    — Нет.
    — А ты знаешь, где... Нинталу?
    — Нет.
    — Мам, давай узнаем о нём.
    — Как?
    — Я возьму Карру. Ещё на пропавших хороша мантика на крови, хотя… даже не знаю… пожалуй, Карра лучше… я сейчас приду.
    Миланэ быстро вернулась со второго этажа вместе со знаками Карры-Аррам.
    — У тебя есть какая-либо вещь от него? Что угодно, — осведомилась, севши обратно за стол.
    — Откуда, что ты, — усмехнулась мама.
    — Я его совсем не знаю, — призадумалась Миланэ, медленно тасуя знаки. — Так спрашивать Тиамат очень трудно. Разве кровь близкого родственника, но… Не знаешь его родственников?
    — Милани, ты — его дочь, — сказала очевидную вещь Смилана.
    — Ваал мой… Прости, мам. Просто это как гром среди ясного неба…
    Миланэ быстро проколола себе сирной палец; мать в испуге ойкнула; это выглядит довольно страшновато, но на самом деле, при должной сноровке, почти не больно. Пару капель крови она просто капнула в ближайшую чашку, придвинув к себе, и поставила по центру стола. Стасовав, начала делать расклад знаков, каждый раз вытаскивая один из них, удерживая колоду над чашкой.
    — Он жив. Относительно здоров, — первым делом заключила Миланэ.
    — Таааак... — сказать, что матери стало любопытно — ничего не сказать. Она подалась вперёд.
    — Он сейчас посреди воды. Много воды. Море. Он — мореход, — вытащила следующий знак Миланэ.
    — Да-да, как-то так.
    Миланэ сгребла знаки, что успела вытащить, вернула их в колоду, а потом вновь разложила, целых три.
    — У него есть львица.
    — Супруга?
    — Нет. Они так, просто вместе. Моложе его.
    — Вот как.
    — Этот как-то не очень видно... А! Он из Хустру? Он — хустрианец?
    — Да.
    — Значит, я — наполовину хустрианка?
    — Да.
    — Ваал мой, а все в Сидне называют меня самой настоящей андарианкой… В пример ставят.
    — Прости меня, Милани.
    Наверное, дочери стоило сказать нечто вроде «я прощаю, мама» либо «спасибо, что теперь я это знаю», но вместо Миланэ прыснула.
    — Мам, ну за что ты извиняешься? — дочь отставила Карру и чашку. — О, Ваал мой, значит я — совсем иная, чем мне думалось всю жизнь, — пригладила загривок.
    — Иная, Милани. Ты иная. Потому я горжусь тобой. Именно поэтому ты стала Ашаи.
    Добавила тихим-тихим шёпотом:
    — Дочь Далиана не смогла бы стать Ашаи-Китрах.
    Вдруг послышался шум шагов; они смолкли, и с улицы вовнутрь кухни зашёл отец. Увидел, что мать с дочерью сидят за столом с чайником и чашками, спросил:
    — Что, чаёк попиваете?
    — Хорошо, что не кровь, как ты говорил, — съязвила Смилана.
    Миланэ знала, что мать с отцом, как и всякая супружеская пара, иногда любили разругаться. Но не всерьёз и никогда — надолго. Так, «чтобы ухо было востро», как любила пошутить мама.
    — Кровь пить полезно, особенно свежую, — заметил отец.
    — Ты втай уж сдулся-то?
    — Я? А ты?
    — Есть будешь?
    — Ну давай...
    Отец, довольный разрешением небольшого конфликта, ушёл ненадолго прочь.
    — А что ты мне хотела сказать? — вдруг спросила мать, перетаскивая огромный чан.
    — Мы едем в Айнсансгард.
    
    
    
    Глава XV
    
    Миланэ боялась, что все эти пять утомительных и однообразных дней, пока они ехали в великий и самый первый дисципларий — Айнансгард, Арасси начнёт всё больше молчать и в её глазах будет таиться молчаливый укор. Но опасения оказались напрасны: было заметно, что подруга если и обиделась, то никак не выказывала этого, и дочь Андарии не чувствовала разобщения с нею.
    Тем не менее, Миланэ замечала, что она никак не находила понимания для их поступка: посреди бела дня взять да уехать за четыреста с лишним льенов, чтобы отдать родной сестре какого-то льва, пусть и Ашаи, некий «оберег» явного варварского происхождения. Ашаи-Китрах не слишком превозносят ум и рациональное, по крайней мере, он у них сосуществует с остальными гранями души, но глупость, бессмысленные поступки и вздорство не могли найти доброго отклика в душе Арасси. Она некоторое время в самом благожелательном тоне пыталась убедить Миланэ, что делается какая-то ненужная глупость, усилия — напрасны, даже никчёмны; то та была, как обычно, несгибаемой.
    «Деньги — ладно, патрон ей всучил целый мешок денег, это её дело, как с ними сходить с ума. Но сколько времени и усилий зазря! И это — перед Приятием…», — подумывала Арасси, забившись в угол дорогущего дилижанса и невидяще уставившись в окно.
    Её душа сильно смягчилась, когда она вошла в Айнансгард и увидела главный стаамс — стремительный памятник зодчества потрясающей красоты и высоты.
    Они, как водится, первым делом пошли в Админу; там Миланэ объяснила, что им нужна дисциплара — родная сестра льва Хайдарра, двадцати одного года отроду. Под такую скупую характеристику могли подпасть очень многие, и в Админе поинтересовались, не знают ли сиятельные ещё каких-либо примет той, которую нужно найти. Ваалу-Миланэ начала тереть уши ладонями, яростно пытаясь вспомнить, даже изгласила энграмму на возвращение утерянного и вспоминание забытого; но Ваалу-Арасси саркастично отметила, что изглашает она вовсе другую энграмму, а именно для быстрого засыпания и сна без сновидений. Сложно сказать, что надо делать, если забыла энграмму для вспоминания забытого — мда уж — и Миланэ, сдавшись, лишь добавила, что имя рода дисциплары может начинаться на «С».
    Тяжело вздохнув, служители Админы отправились искать безвестную дисциплару в картотеке, ибо просьбы Ашаи, даже самые странные и трудные, надо выполнять. Вернулись служители необычно быстро, чего не ожидали ни Миланэ, ни, тем более, Арасси.
    — Ваалу-Вивиана, из рода Слааров, двадцать один год от роду, у которой есть родной брат, дренгир Легаты…
    — Да-да-да-да! — затараторила Миланэ. — Вивиана!
    — Хорошо. Насколько дело срочное?
    — Очень срочное и касается её брата.
    Служительницы Админы со вздохом переглянулись.
    — Мы вызовем её как можно быстрее, — с печалью в голосе молвила одна из них. — Подождите в гостевых комнатах, прошу.
    — Благодарим львиц, — сделала Миланэ небрежный книксен и быстрым шагом направилась к выходу, жестом поманив за собой подругу-Арасси.
    В гостевых комнатах Миланэ и Арасси сидели уже больше часа; Арасси несколько раз предложила пойти поесть, но Миланэ ответила, что нельзя терять и мига времени. Недалеко, на такой же софе, сидел некий знатный господин в тоге, похожий на патриция Сунгкомнаасы. Он с недвусмысленным, бесстрашным интересом поглядывал на двух подруг; Миланэ не особо замечала его взглядов, Арасси они только злили.
    Наконец, створы дверей распахнулись, в комнату влетела молодая дисциплара.
    По всему было видно, что облачалась она второпях (в стаамс ...