ого воздуха, но это был отнюдь не мертвый, так страшивший его холод, а живой ветер, холод которому придавал ледяной свет звезд. — Вслушайся в пение вселенной, в голоса мертвых звезд, и, быть может, ты узнаешь его.
     — Но если твое имя забыто... значит, ты... — и Тамур впервые испугался больше, чем при мыслях о смерти, ведь даже в его мире знали, что случается с теми, кто бывает забыт.
     — Забвение? — едва заметно улыбнулся призрак. — Какое сладкое, но такое непонятное слово. В него вложено столько понятий, что понять, что же оно означает, не представляется возможным. Забвение метафорично, а вот я — нет.
     Звук, который донес на стылых крыльях поток отраженного звездного света, игравшего серебристыми искрами на волнах бескрайнего, темного океана оформился в слово, которое проникло в разум старика, должно быть это было имя, но Тамур так и не понял его.
     — Так что ты думаешь о смерти? Ты ведь боишься ее, не так ли? — ледяным перезвоном раздались в тишине слова существа из света.
     — Смерть это проклятие, — собрался с духом Тамур, в уме призывавший к себе на помощь всех добрых земных богов. — Зачем, она уносит в небытие молодых и старых? Великих и ничтожных? Разве мы достойны пустоты?
     — Проклятие? — на мгновение материализовавшийся фантом удивленно приподнял бровь. — А я думал, что она — величайший дар, ну да ладно, ответ на свой вопрос я получил. Так скажи теперь Тамур из Орнаума, зачем тебе бессмертие?
     Как было наивно спрашивать у коронованных тиарами жрецов земных богов, не знают ли они рецепта продления дней в этом мире. Как было наивно надеяться на образа в храмах, если сейчас и прямо тут, эта тень из звездного света спрашивает о том, о чем Тамур так давно мечтал... О вечных днях в кругу семьи, о новых рассветах и пении птиц, которые будут звучать вечно...
     — Жизнь прекрасна. — развел руками Тамур, преодолевая страх и приближаясь к пронизанной лунным светом фигуре. — Отчего смерть прерывает ее? У всех нас есть мечты, которых мы хотим достичь, есть родные, которых мы не хотим терять? Если ты такой древний и могущественный, скажи, чем мы заслужили кару небытием?
     — Небытие? А что ты вообще знаешь о небытии? — в свете полной луны опять проступил мерцающий силуэт. — Небытие это не облака живого тумана, пожирающие твой дух и не бездонная чернота пространств, у которых нет имени и о которых тебе лучше не знать. Это и не пустота, которая, по твоему убеждению, ждет тебя после смерти. Небытие — это когда Вселенная отрекается от тебя, переставая говорить с тобой, а это страшнее любого забвения. Так что не стоит лишний раз произносить это слово, смертный. Ты хочешь, чтобы я продлил твои дни на земле? Я сделаю это. Но запомни, Тамур, едва ты возжелаешь смерти, твоя жизнь станет проклятием, которое в сотни раз тяжелее смерти.
     Удивленный Тамур смотрел на окутанную ореолом голубого свечения фигуру странного существа и сомнения впервые проникли в его душу. Стоит ли просить о продлении дней это существо, которое чувствовало себя на странном корабле из Земель Кайшан будто у себя дома?
     — Но можешь ли ты дать мне то, что я желаю? — робко спросил Тамур.
     — Ты сомневаешься в моей власти над течением времени и тем, что вы зовете жизнью? — улыбнулся призрак. — Не стоит подозревать меня в бессилии и лжи.
     И Тамур увидел, как ладони тающего во мгле фантома засветились ярче бледной кляксы луны и там, куда падали лучи этого света из мрака возникали живые, колеблющиеся в тенях образы. Они распадались на юрких змей, закованных в иссиня-черные панцири крабов, отвратительных скорпионов и толстых многоножек, а по углам комнаты вспучились вьющиеся ветви неведомой подводной растительности, которые раскачивались словно живые.
     — Я могу создавать жизнь из ничего, даровать вечность смертным, превращать раскаленные звезды в цветущие миры... — Тамур стоял, загипнотизированный чарующим голосом существа из света. — Но я могу и обратить алмазные замки в пыль, заставить океаны окаменеть, а то, что существует превратить в ничто. Я не знакомый тебе земной бог, но я куда сильнее их.
     — Мне страшно, — признался Тамур. — Если тебе интересно, я расскажу историю всей своей жизни, которую я люблю превыше всего на свете и с которой не хочу расставаться в угоду каким-то там богам!
     — Да будет так, — кивнуло сияющее видение, постепенно отдалявшееся и поднимавшееся к звездам. — Но смотри, Тамур, не разочаруйся в своем выборе...
     И каково же было удивление старика, проснувшегося у себя дома, в мягкой кровати, рядом с которой на небольшом столике стояла чашка с утренним чаем, который приготовила ему дочь. На все расспросы его родственники отвечали одинаково, что Тамур вернулся домой из Пхарала очень поздно и уставший с дороги сразу улегся спать. Вот только сын никак не мог понять, почему одежда отца пропахла морской водой и выброшенными на берег водорослями.
    
     С тех пор, страх смерти и ночное беспокойство оставило Тамура. Ему казалось, что в его тело вплеснули новые силы, уши стали слышать лучше, а глаза острее видеть. Волшебные преобразования мнились ему на каждом шагу и с утра, оглядывая себя в зеркало он то и дело ловил себя на мысли, что морщинок на его загорелом лице становится все меньше. Он снова мог заниматься резьбой по дереву и выполнять заказы от видных горожан, а по вечерам сидя в кругу семьи нянчил поначалу внуков, а затем и правнуков.
     Но шли годы, и на душе Тамура становилось все тяжелее и тяжелее. На его глазах головы сыновей и дочерей посеребрила седина, их руки ослабли, и все чаще старшая дочь ходила опираясь на деревянную палочку. На старика косо глядели соседи и о чем-то загадочно шептались прихожане божьих капищ. Люди, знавшие его, радовались, что Тамуру уготован такой длинный век, но все прочие сторонились его и шепотом рассказывали мрачные истории о том, как старик пропал на два дня из дома, а потом вернулся в пропахшей водорослями рубахе.
     Когда день был долог, и дни радовали летним теплом, Тамур отметил свое столетие. Праздник собрал половину Орнаума, чествовать самого старого жителя города пришли градоначальник и его жена, носившая на руке украшенный юбиляром браслет из железного дерева, и золотистое солнце, приветствуя Тамура, весело играло лучами на черепичных кровлях старых домов. Вокруг праздничных костров, зажженных под сумерки, кружились хороводы молодых пар, шипело на углях ароматное мясо, а в бокалы рекой текло вино. Сидя во главе стола Тамур оглядывал своих многочисленных детей, внуков и правнуков и радость наполняла его сердце. Лишь один раз ему показалось, что среди летнего вечера вдруг разразилась зимняя ночь, так как от дальнего костра повеяло жутким холодом и за раскидистыми кустами акаций промелькнуло что-то бледное, источающее холодный голубой свет. Но вновь запел хор разгоряченных вином голосов, славя добрых земных богов за милость, оказанную Тамуру и старик успокоился.
     В один ничем не примечательный серый осенний день, когда лил дождь, а холодный ветер срывал с деревьев последние жухлые листы, средний сын Тамура не проснулся, оставшись лежать в кровати, глядя в потолок застывшими глазами. Его побелевшее лицо, изрезанное морщинами, выглядело куда старше румяного и загорелого лица Тамура. На похороны к капищу Бога Ветров пришла вся семья и люди с недоумением взирали на ничуть не изменившегося за сорок лет старика Тамура.
     — Может быть это промысел богов, раз даровали они старому Тамуру такую долгую жизнь, — шептались они между собой.
     Через два года умерла старшая дочь, и тяжкий груз лег на сердце Тамура. Вот уже у внуков родились дети, а годы по-прежнему щадили старика. Он оставался любим своими родственниками, ему почтительно кланялись на улицах города, но все чаще и чаще он думал о том, что будет дальше. Ведь годы летели стрелой, а он, казалось, даже и не старился, а наоборот, молодел. Что будет, когда его внуки станут дряхлыми стариками и уйдут за пелену смерти, а он все так же будет загорелым и румяным? Что скажут уже трижды сменившиеся за это время первосвященники в Церкви Всех Богов, если они итак уже поглядывают на него со все более возрастающей подозрительностью? Он хотел отправиться в путешествие, но внучка не отпустила его, уверяя, что в таком почтенном возрасте лучше всего находится дома, в окружении заботливых родственников. Все чаще и чаще он ловил себя на мысли, что жизнь перестает радовать его, превращаясь в темницу, из которой нет выхода. И лишь помня слова явившегося ему существа, Тамур боялся признаться себе в том, что он устал.
     Однако мысль эта не давала ему покоя и он часто просыпался ночами, особенно во время гроз, когда на улице плотными потоками низвергался с неба холодный ливень, раскатисто рокотал гром, а в отблесках молний Тамуру чудился проступающий из тумана за окном бледный силуэт сотканного из звездного тумана существа, прильнувшего к мокрому стеклу и насмешливо взирающего на ворочающегося на кровати старика.
     Еще через пять лет стылый ветер с моря принес неведомое в этих краях поветрие. Лето выдалось жарким и дождливым, а потому зараза распространялась с ужасающей быстротой. По улицам Орнаума бродили жрецы богов, облаченные в зловещего вида одеяния и страшные маски, которыми они хотели отпугнуть мор. Но дым от сжигаемых за городом тел не рассеивался, по улицам везли накрытые плетеными мешками покрасневшие и раздувшиеся трупы, а по ночам, когда уходили погребальные процессии, под окнами стонали и рыдали люди, ползающие по тротуарам, покрытые язвами, источающими кровь и гной. День ото дня Тамур страшился обнаружить у себя признаки болезни, и подчас ему казалось, что румянец на его щеках, это предвестник чумы. Но он оставался здоров, даже когда заболели его внуки и правнуки. В страхе, думая, что и его сожгут следом за ними, он спрятался в подвал. Когда в дом, грузно и неуклюже переваливаясь в своих безобразных, пропахших фимиамами одеждах пришли священники, неся перед собой кадила с тлеющими благовониями, он сидел в темноте, дрожа от одной мысли, что они найдут его. Священники забрали и...