ы у них не было возможностей выводить корабли с театра, но неизвестно, насколько это получится.
     — Большая благодарность, товарищ Уткин, — показал на выдру трубкой Бронин.
     Все присутствовавшие, окончательно прокумекав последствия, воодушевились. Каждый знал о том, какая проблема обеспечить военные заводы редким сырьём, без которого невозможно современное оружие. А в Союзе речь шла в основном о трудностях чисто производственного характера, а не военного. Рудники, добывавшие всё это добро, находились столь глубоко в территорию Союза, что гурпанцы не могли достать до них авиацией — тоесть вообще никак, причём расстояние было в разы больше, чем предельная дальность бомберов. Без того же никеля гурцы не смогут сделать практически ничего, и заменять потери им будет нечем — а потери им обеспечили как следует. Исходя из этих данных появлялась надежда, что Совет только что стал свидетелем начала концы войны.
    
     Несмотря на большие потери, гурцы не собирались сдаваться. Уже на третий день бомбардировок Норланда на аэродромы Зарылли — гражданский и военый — прибыли пять штук истребителей, спешно вызваных с севера страны. В следующие дни прибыло ещё немало самолётов, но толку от этого не наблюдалось, так как они не могли перекрыть достаточного воздушного пространства для защиты всех объектов. Кроме того, в наличии имелись два десятка машин, но летать могли только три-четыре из-за элементарной нехватки топлива. На аэродромах, кроме того, не было технической базы для содержания такого большого парка.
     Авиагруппа с гидрокрейсера от истребителей не отстала и на шестой день совершила повторный налёт на аэродромы, забросав стоянки самолётов бомбами. На этот раз погорела дюжина «семернихтов». Взлететь никто не смог из-за воронки от бомбы посередь полосы, которую сделали в самом начале налёта. Видя такое дело, командующий остатками авиации дал указание отстыковать от самолётов крылья и увезти на хранение подальше от аэродрома. Таким образом, советские лётчики снова получили возможность сыпать подарки на промышленные объекты, и они этой возможностью пользовались вовсю — к восьмому дню встал вопрос о том, что заканчиваются запасы авиабомб. Собственно, заканчивалось и горючее для самолётов, так что крайне важно было получить снабжение.
     Договорённость о том, что будет снабжение, была достигнута ещё тогда, когда «Колхоз имени Пятидесятилетия Советской Медицины» удалялся от родного берега в пределах досягаемости радиосвязи. Флот Союза уделял достаточно внимание подводным транспортам, как очень полезной штуке, так что один нашёлся, чтобы загрузиться припасами для гидрокрейсера и выйти следом за ним. Относительно дешёвый корабль мог спокойно ходить без эскорта, не опасаясь ни авиации, ни надводных судов, и с большой долей вероятности доставлял груз по назначению.
     Главный вопрос заключался в том, как состыковаться с транспортом у берегов Норланда. Просто выходить в радиоэфир было нельзя, так как гурцы немедленно запеленговали бы передачу. Чтобы этого не произошло, связь держали через радиозапятую разведчиков, закопаную в высокую гору на берегу — она выдавала направленную передачу узким конусом в море. В условленное время в конусе оказывался один из гидропланов и получал сообщение. Транспорту же пришлось просто подойти близко к схрону и высадить под покровом темноты связного.
     В результате всех этих маневров гидрокрейсер оказался в условленной точке моря, где он должен был встретиться с транспортом. Применяли все способы, чтобы не допускать утечки информации — кодировали координаты, на случай если враг всё-таки перехватит сообщение, и конечно, дожидались ночи, чтобы вообще высунуться из-под воды. Кроме того, встречались не возле какого-либо ориентира, а в открытом море — если не иметь точных цифр, найти крайне сложно. Однако, все придерживались мнения, что лучше запутать следы, чем невзначай получить торпедой с гурпанской подлодки. В данной же ситуации шанс на встречу с таковой оценивался как один к миллиону, если Хомчин посчитал верно.
     Пока же грызь вспушился и убрал перископ, ненадолго высунутый наверх. Пока ещё алел закат под кучевыми облаками, так что рано. Гурцы не совсем идиоты, могут и с лодок наблюдать за морем, и самолёт внезапно пустить, или ещё что. Электродвигатели вяло гудели, толкая винты на малом ходу, чтобы только поддерживать заданную глубину.
     — Руд, что слышно? — цокнул Хомчин вбок.
     — Слышно «Руд, что слышно» — абсолютно точно ответил Рудыш, развалившийся перед аппаратурой с наушниками на шее, — А в воде тишина. Не думаю, что «баклан» очень уж тихо ходит.
     — Да, должен шуметь, — кивнул Хомчин, — Но совсем уж не расслабляйся, ладно?
     Рудыш пожал ушами и схрумал ещё орех. В таком состоянии, имея под лапой орехи и чай, а под хвостом — удобное мягкое кресло, он мог просидеть за гидрофоном хоть неделю, и при этом не пропустить таки появления звука. В отсеке главного поста было совсем сумрачно, горели только лампочки на приборных панелях. Отчасти так оно было чаще всего, отчасти Хомчин не включал свет, чтобы глаз лучше видел картину из перископа, так как там уже начинались сумерки. Ещё минут двадцать, подумал грызь, глянув на налапные часы, и пошёл к столовке. Само собой, его сильно подгрызало, удастся ли встреча с транспортом, потому как если не удастся — это сильно мимо пуха. Топлива для корабельных моторов осталось на триста километров, авиационного — на полтора вылета всей группы. Практически не осталось и боеприпасов — в последние дни высыпали даже все полтушки, бросая их по мостам и железнодорожным станциям. Более всего в арсенале осталось ракет и лент для пушек — потому как их тупо применять против промышленных объектов. Таким образом, если не встретить транспорт — продолжать налёты не получится. Кроме того, предстоит нудная процедура согласования следующей встречи...
     В столовке сидели Ольша, Рекилла с Марамаком, и Снулыш с бутылкой пива. Почти на всех кораблях было вообще запрещено прибухивать, но это из-за того, что те, которым можно, подадут плохой пример тем, которым нельзя. Пилотам, например, нельзя ни в какую, а вот погрузочной команде авиапалубы — зачастую необходимо для обеспечения прилива сил после многочасовой тяжёлой работы. Здесь морячки пользовались тем, что грызям пример не писан, как-грится, хоть упейся. Вдобавок, белки терпеть не могли жидкости крепче рябиновой настойки, так что пить эту байду, которой заправлялся крыса, не стали бы ни в каком разе. Тем не менее, Хомчин сделал испуганную морду при виде бутылки, Снулыш сделал такую же, что вызвало волну ржи.
     — Главное, чтобы с грузовиком ничего не случилось, — цокнула Ольша.
     — Ничего с ним не будет, — мотнул ухом Марамак, — Он прошёл столько тысяч километров, а сейчас уже точно у Норланда.
     — А да, забыла, — захихикала белка, хрустя жареной картошкой, — Хом, там ещё светло?
     — Ага, — зевнул Хомчин, — Да никуда они не денутся, топтуны гусей эти.
     Рекилла продолжала черкать по планшету, и заглянув туда, грызь увидел нарисованные карандашными линиями очертания Сушнячихи. Сам Хомчин был не из этой деревни, но Сушнячиху знал всю жизнь, так что и.
     — Да, этот Тридцать Третий... — цокнул он, — В Развозном они жили, там, скраю.
     — Вот как так, а? — шмыгнула носом Рекилла, — Раз, и нет грызя.
     — Ну как-то уж вот так, — пожал ушами Хомчин, — Это знаешь, всегда так, сегодня жив, завтра нет. Бывает и кирпич на уши, вот тут обидно так обидно...
     Грызи и крыс пофыркали, в очередной раз поминая погибшего лётчика. Сейчас очень не хотелось думать о том, что в огне войны постоянно гибнет множество зверей, и потом придётся поминать очень многих. Всё же главное, что получили морячки из сообщений — это то, что Родина держалась, и притом вполне уверенно. Никто не сомневался в военной мощи своей страны, но грызи, думая материалистически, понимали и то, что в столь крупномасштабных явлениях есть элемент случайности, и уж как оно там пойдёт — одному пуху известно. Новости сняли напряжение, связанное с информационным вакуумом, так что теперь команда гидрокрейсера чувствовала себя лучше, чем в начале похода.
     — Знаете что я вам цокну, зверятки... — произнесла Рекилла.
     Зверятки слегка вжали головы в плечи, потому как у белки появилось какое-то страшноватое выражение морды, и казалось, даже глаза засветились красным. Они правда и так светились, отражая дежурные лампочки, но вкупе с голосом это создавало весьма пугающее впечатление.
     — Гурпании больше не будет, — таким же пугающе спокойным тоном цокнула Рекилла, — Они сами выбрали свою дорогу. Не будет ни империи, ни самой Гурпании. Вообще не будет!
     Белка расхохоталась, но на этот раз это был не просто ржач, и хохотала она одна, а не все вместе. Марамак, слегка передёрнувшись от впечатления, подтолкнул согрызяйку локтем:
     — Рекки... А что именно ты имеешь вслуху?
     — Я имею вслуху, что после войны всё должно быть переформатировано, а всякие империи уничтожены навсегда. А всех недозверей из ихней партии вообще необходимо убить физически.
     — Ды а кто против? — хмыкнул Хомчин, — Снул, ты против форматирования Гурпании?
     — Я «за», — оглушительно рыгнул крыс.
     — Мы все «за», — кивнула Рекки, — Но в Союзе полно животных, которые не увидят, что такое война. Начнётся всякая демагогия о свободе выбора, о международном праве, а своей хате скраю...
     — Да, — кивнул Хомчин, — И что ты им скажешь?
     — Я им что скажу? — оскалилась белочка, — Никакой свободы выбора для пособников убийц. Никакого права для убийц. Никакой хаты скраю, а смерть для убийц.
     — Как тебя понесло то, погрызушка, — погладил её Марамак, — Давай сначала раздолбаем Норланд, не?
     — Само собой, — заметно остыла Рекилла, возвращаясь к кружке чаю, — Просто пробирает до пуха, Мар.
     — А меня, по крайней мере в данный момент, пробрало твоё цоканье, — хихикнул грызь, приобнимая её.
     — Да, Рек, ты это, — фыркнул Снулыш, — Предупреждай, чтоли. А то теперь штаны сушить...
     Звери снова скатились в круги смеха, как оно было всегда, а Хомчин убедился, что с командой всё в полном порядке. Допив свой чай, он снова прошлёндал...