будившей к такому изврату, была Жадность, само собой: так экономилось место и масса. Кроме того, при таком способе воздух оставался лишь между крышками стыкзулов, и когда его оттуда выкачивали, при расстыковке потери атмосферы составляли ничтожную величину. Как бы там ни было, Пуз открыл крышки, протиснулся в эту довольно узкую нору, и оказался в скафе. Далее следовало переводить его в рабочий режим, что не составляло проблемы, если знать, куда тыкать и что переключать. На «вакуумный костюм» это походило слабо, потому как внутри можно ворочаться так, чтобы развернуться мордой к спине! Ведь без этого было бы крайне сложно закрыть люк, сдвигающийся в сторону. В остальном скаф представлял из себя отдельный аппарат, только с ногами и руками — а так, там даже двигатели есть. Само собой, всё это годится только в том случае, если нет клаустрофобии, ведь приходится ворочаться в очень замкнутом пространстве. Но, с фобиями никого к кораблям не подпускают, и Пузырь таки выполнял все эти пассы без напряжения. Главным неудобством тут было то, что приходилось упихивать собственный хвост в «рюкзак» на спине, чтобы он не мешал — но он всё равно мешал! У Требакентия такой проблемы не было, потому как его хвост был гладкошёрстным и упаковывался гораздо проще.
     Ясен пух, хвост не помешал Пузу привести таки скаф в годность; после этого он и не подумал забыть о корме. Чтоб не лазить туда-сюда несколько раз, грызь заварил в термосе цикория, разбадяжив, как всегда, сухим молоком; взял и ёмкость для процесса, обратного приёму внутрь жидкости. Сделав очередную попытку вспушиться, Пузырь таки сказал коту, что начинает трясти, и полез трясти, что характерно. Кешке при этом следовало сбавить обороты вращения, потому как работать снаружи в тяжеленном скафе при ускорении в одну единицу практически невозможно. Благо, операция проходила относительно легко — тросовая система притягивала жилой отсек и противовес к узлу вращения, а гироскопы компенсировали момент вращения, возникающий у всего корабля. Узел продолжал вращаться с гораздо меньшей скоростью, лишь для того, чтобы не готовить всё к невесомости; при минимальном ускорении вещи в отсеке ещё не взлетали, что и требовалось. Сидючи в скафе и любуясь на металлическую панель перед стеклом шлема, Пуз ощутил, как его перевёртывает набок, но потом сила тяжести резко снизилась.
     — Можно топтать! — дал отмашку по связи Требакентий.
     — Эт ты мне? — уточнил Пуз, ухитрившись не хихикать.
     — Нет, ёрш! — заржал Кешка, — Тут помимо тебя ещё...
     Филигранная в своём изяществе «шутка» про «эт ты мне?» кочевала вслед за всеми кораблями, где команда составляла две морды, и смешным становилась не она сама, а длина её бороды, измеряемая световыми годами. Проржавшись, Пуз убедился в готовности оборудования, и задействовал механизм стыкузла. Его скаф легонько оттолкнуло, и подошвы упёрлись в пол, прижатые остаточным ускорением. Из-за тяжести скафа работать в таких условиях было самое то, поэтому Пузырь цокнул, да и почапал в заданном направлении. Ему предстояло забираться по вертикальной лестнице на поверхность центрального блока, в зону практически полной невесомости, а потом спускаться в сарай. Главное, что следовало при этом помнить — не таращиться на звёзды, которые всё ещё кружились вокруг достаточно быстро, чтобы ввести в ступор этой картиной — поэтому грызь смотрел вниз, под ноги, и увиденым оставался доволен. Металлическая поверхность корпуса выглядела далеко не новой, но и ржавчины, ясен пух, не наблюдалось. Здесь износ происходил от столкновений с микроскопическими частицами и жёсткого излучения, отчего верхний слой превращался не в монолитный материал, а подобие губки с видимыми невооружённым ухом полостями внутри. Однако Пуз не обращал внимания на это, потому как по корпусу стояло достаточно датчиков, показывающих износ куда лучше, чем наблюдения глазными яблоками. Корпус основного блока тянулся в обе стороны, напоминая не иначе как бок большой цистерны, ибо бы он цилиндрический, только из него ещё торчало Всякое, в том числе — радиаторы, раскинутые далеко в стороны. Сейчас на них можно не обращать внимания, а когда реактор в ходовом режиме, лучше не маячить близко, ибо поток тепла оттуда идёт хороший. Неспеша переставляя неуклюжие ноги скафа, грызь слушал характерное бумканье подошвами по металлу; звук тут распространялся через материалы самого скафа и корпус, поэтому был тихим и глухим, но всё же, «космической тишины» не дождёшься.
     Когда пространство всё же попадало в поле зрения, вращение скорее помогало, чем мешало. Когда корабль не вращался, очень легко словить испуг от осознания расстояний. Пузырь испытывал это на себе, но знал, что у него ещё очень высокая стойкость к подобным вещам, а некоторые индивиды могли и кондратия схватить. Избежав такого сценария, грызь залез по лестнице в отсек-противовес; сейчас это давалось легко, хотя и не без усилий. «Сарай» в основном состоял из топливного бака, дававшего основную массу, и служебных конструкций вокруг него, куда было насовано Разное. В данном случае Пуза интересовали определённые инструменты, запчасти и расходники. Залезши на второй этаж, он двигался вокруг цилиндрического отсека по мосткам на внешнем корпусе, подбираясь к нужным крышкам. Сарай всего-то имел три этажа при диаметре около пяти метров, как и обитаемый отсек, но если просто лезть туда — потребуются многие сутки, чтобы найти нужное. Поэтому приходилось соблюдать строгую складскую отчётность, дабы не тратить время... любой космонавт заржал бы на этом месте, но иногда всё-таки времени не хватало. Вопрос был не в том, чтобы составить список, что где лежит — а в том, чтобы его обновлять, когда предметы начнут движение. Воисполнение этого Пузырь тащил с собой внутри скафа ещё и электронный планшет, на котором не столько смотрел адреса нужных вещей, сколько отмечал свои действия, чтобы потом не сесть в лужу с поисками того, что уже было потрачено. На практике — поворачивал металлическую ручку и открывал дверцу, похожую на обычный жестяной шкафчик, и освещал фонарём на шлеме внутренности ячейки. Содержимое, как и ему и полагалось, на это реагировало адекватно, тоесть никак, продолжая существовать.
     — Так, поршни... Поршни-упоршни, — хихикал Пуз, прочтя позицию на планшете.
     Эвон оно как, подумал он, эти поршни включены в набор запчастей, значит, поломка далеко не редкая. Вряд ли сейчас не могли сделать вечный компрессор, не делали из каких-либо смежных соображений, как это всегда получается. Чаще всего логика в том, что сломаться должно что-то второстепенное; если сделать его неломаемым, наверняка сломается уже что-то сильно важное. Примерно такая ерунда была с одеждой, в Союзе её не делали слишком прочной, хотя, ясен пень, могли. Причина в том, что одежда зачастую цепляется за всякие механизмы типа поезда, но если она при этом не будет рваться, то с высокой долей вероятности получится труп в совершенно непострадавшей куртке. Как бы там ни бывало, Пузырь добыл с полки картонную коробку, в которой, как пельмени в пачке, бултыхались поршни. У грызя заурчало в пузыре... тоесть, в пузе, потому как вспомнились пельмени. Сейчас их придётся делать лично, ну да ладно, после ремонта у него будет немножко свободного времени... несколько месяцев, если точнее. Осмотрев коробку, Пуз не поленился открыть её и убедиться, что там действительно то, что написано — для этого у него имелась рулетка, замерить диаметр. Так, первый пошёл... в прямом смысле. Таскать предметы в этом случае предстояло в лапах, потому как лазать с каким-либо громоздким рюкзаком или с тележкой тут не получится. Всё что было доступно — авоська, в которую накладывался груз, а сама она обматывалась вокруг руки и таким образом оставляла перчатки почти свободными. Соль в том, что в полностью штатном режиме лазать так придётся совсем мало, да и в нештатном, в общем, тоже не особо вспотеешь.
     — Пуз, не вспотел там? — осведомился Требакентий.
     — Думаешь, пускать меня обратно, или не стоит? — захихикал Пуз.
     — Да тут думать нечего, — фыркнул рыбный кот, выбив ещё ржи.
     Часть вещей Пузырь перетащил в то место, где стыкуются скафы, потому как отсюда они не разлетятся в произвольных направлениях, прижатые к «полу» ускорением и специальной сеткой. Другие компоненты доставил в шлюзовую камеру, навалив их туда, как дрова в печку. Кешка считал, что придётся заносить некоторые детали внутрь, потому как с ними долго возиться, и сделать это в обитаемом отсеке куда как проще. Сам компрессор тащить не получится, потому как его для начала пришлось бы отмывать от теплоносителя, дюже ядовитого и фонящего. В частности, подумалось грызю, это ещё один довод в пользу «внешних» скафов, их не надо чистить от радиоактивной и прочей грязи, так как они не попадают внутрь; достаточно дезактивации крышки стыкузла, что гораздо проще. В общем, грызь таки слегка вспотел, пока всё это переносил малыми дозами, и был весьма доволен вылезти из скафа. Правда, система очистки воздуха, в том числе и от линялого пуха, в отсеке вполне справлялась с задачей; тут это вопрос не комфорта, а выживания! Можно лишь удивляться, сколько всяких загрязнений производит средняя особь, и как люто провоняет отсек, если отключить очистку. А так — Пуз мог даже унюхать Кешку, если делать это специально. Не то чтобы тот издавал какие-то сильные запахи, но нюх грызя гораздо чувствительнее того, к какому он привык — и это ещё при том, что ему далеко до настоящего беличьего нюха. Как бы там ни было, Пузырь предпринял очередную попытку вспушиться, отчасти даже успешную, и почапал есть еду.
     Чаще всего грызь и кот кормились по очереди, и ухитрялись не встречаться в течении многих смен, что в трёхэтажной бытовке не так-то просто. Однако бывало и так, что они засиживались на кухне, клюя корм, слушая бухтение телевизора и обмениваясь словами. Ясен пух, экран показывал лишь записи, но если смотреть даже новости Союзных каналов, разницы практически никакой, события, о которых идёт речь, всё равно происходили слишком далеко, и становились известны по факту свершившегося. Пузырь таки с ин...