Изумрудный Мир особенный: живой, дышащий, похожий на кудрявого великана, встряхивающего густой гривой зелёных волос. Когда начинается гроза, он смеётся и плачет, стучит в барабан, грохочущий, как тысяча колёс.
     Небо Изумрудного Мира низкое, тёмное, под деревьями жарко и душно, кроны сплетаются так плотно, что звери прогрызают себе путь — от крохотных нор до гигантских тоннелей, а люди сражаются с лесом за землю.
     Но это далеко на севере и далеко на юге, на востоке зелёные моря — а на западе плодородные почвы.
     Путник, кто бы он ни был, остановившись в деревне, окружённый почётом и удивлённый радушием, останется надолго — наслаждаться изобилием и шумными застольями. А если в зелёный мир придёт странник, наделённый мудростью и кротостью, то навстречу ему двинутся паломники, а потом будут следовать за ним, внимая речам.
     Путник же, имеющий с собой фрато, отами и шизвари, будет принят с особым почтением. В его честь пир будет длиться три дня.
     Дома в Изумрудном крепкие, люди здесь живут широко, буйно, ценят хозяйственность, улыбку открытую и добродушную, какая отличает ревнивого, но щедрого хозяина от хозяина мелкого и худого, как гоома в самые неурожайные годы. Потому и гостей ведут на постой в дома, неизменно пахнущие дымом, ариксами и душистыми лепёшками, что давно стали символом гостеприимства во всех мирах.
     Лепёшки эти – каноли – на травах и масле тьяппи, легко перенимают любой вкус: добавишь щепотку сладости и вся каноли станет тающей сластью; а запечёшь кусочки мяса — тесто впитает в себя все соки, будешь есть и с закрытыми глазами обязательно поверишь, что в руках горячий кусок мяса, даже пахнуть будет резко, тёрпко. Поэтому на столе не меньше пяти блюд, заполненных лепёшками, одни сладкие, другие солёные, третьи горчат, так что морщишься и спешишь запить густым тёплым молоком, ещё пахнущим тьяппи. Их с утра подоили, выжав созревшее за ночь молоко: с самой зари тьяппи наедаются досыта, засыпают прямо на пастбище, не в силах передвигать отяжелевшее брюхо, только, прикрыв сонные глаза, медленно, лениво жуют траву вокруг себя.
     В Изумрудном говорят: есть три драгоценности, которые должен беречь хозяин – арикс, тьяппи и отами – нет их, нет и двора, нет семьи с ребятишками: пока глава семейства не наживёт ещё одну тьяппи, нечего и помышлять о новом ребёнке. Пока нет арикса, не вырастишь сына, не воспитаешь его воином или помощником, а пока нет отами – не будет в доме веселья.
     Странник в доме к прибыли, хороший знак: вот и зазывают на постой девки одна другой краше, в традиционных нарядах, расшитых бисером и отороченных кудрявым мехом; бисер искрится золотой да серебряный. Это, говорят, потому, что небо над Изумрудным то золотится – с рассветом, то к вечеру или перед дождём серебреть начинает.
     Редко же среди странников встретится молчаливый и грозный, похожий на угрюмую тучу мар, хранитель равновесия во всех мирах. Такого окружат заботой и вниманием: кто знает, что он ищет здесь? С благими ли вестями пришёл, в предвестье ли битвы? Мары поддерживают гармонию и процветание, да кто их знает – бальзам станут лить на раны, или резать живое, с неизменной точностью отмеряя яд, который дано выпить человеку, чтобы исцелиться.
     Поэтому и боятся их, но уважают, любят порой так беззаветно, как уважают и любят строгого старшего брата в большой семье.
     Вот с утра зоркие босоногие мальчишки разглядели на дороге путников, старики ещё только видели вдали тёмное неясное пятно, а те уже бежали и кричали на всю деревню:
     -Странники, странники идут! Странники на фрато! У них отами и шизвари!
     Фрато – это боевой зверь, если странник ходит с таким, стало быть, и караваны водит, и в сражениях участвует, и наняться может в армию Императора.
     А когда путники входят в деревню, все уже ждут их: встречать выходит сам староста с советниками, да по левую сторону матушка, да по правую — красавица-дочь, скромно потупив взор, украдкой поглядывая на пришельцев, протягивает им традиционное блюдо с каноли. Из-за заборов со смелым интересом глядят на воинов мальчишки, и каждый втайне мечтает вырасти поскорей – а таким же сильным будет обязательно! Из узеньких окошек смотрят морщинистые старухи, которым уж давно незачем румянить щёки и встречать гостей из дальних миров.
     Эти статны и высоки, оба с дороги пыльные, усталые. Если посмотреть в глаза их фрато, сосчитать радужные разводы – ясно, что не спали они двое суток.
     Так что ведут дорогих гостей в дом старосты, где причитающие девки уже застилают перинами кровати и подогревают тёмный тёрпкий мра – ядрёное зелье, чистая отрава, но странникам, как известно, всё нипочём, глотнут залпом и как подкошенные свалятся, а на утро будут свежи, точно первый морозец.
     Наутро все молодухи нарумянятся, достанут заготовленные на такой случай одежды, защемит сладко сердце – чтобы непременно с собой увёз. Хоть и боязно: один-то, гляди ты, мар, бледный, взгляд какой-то тяжёлый, пристальный, на руках браслеты, и все странные, витые, видать, непростые браслеты у него. А как взглянет, так будто всё про тебя знает, усмехнётся и уже смотрит поверх, вдаль куда-то.
     Деревенские-то хорохорятся, мол, нам и мар нипочём, да мы его! Пусть только посмотрит на наших девок. Это в каждой деревне, уж так повелось.
     А как гости проснулись, так и пир готов, не след воинам поститься – истина известная. Один — рыжий, косматый, в плечах широкий, ест за двоих, смеётся громко, да старейшину расспрашивает: как тут, не нападают-де лесные твари?
     Да откуда им взяться, господин? До леса, почитай, неделя ходу, это если бегом да бегом.
     А мар, тот всё молчит, пьёт молоко тьяппи.
     После обеда гости ходят по деревне и местного охотника расспрашивают об укреплениях, ночных хищниках и парнях из местных.
     -Многие ли владеют оружием?
     -Все: кто копьём, кто ножом. Даже девки у нас, и те...
     -А если война?
     -Упаси нас, святые боги, зачем же война?
     Рыжий пожимает плечами и покручивает ус, мол, Изумрудные, а вопросы задаёте глупые...
     -К северу дикие вышли из лесов, чтобы отбить у деревень пастбища — целое племя оборотней.
     Охотник с тревогой смотрит на мара, но тот разве ответит – в какую сторону качнутся весы. Говорят, и самый лютый акрон нужен для поддержания равновесия, а уж сам Вумираху ходит с яростным кайтайном, так легенды гласят, тьфу, минуй дурная напасть...
     Вечером снова пир, да так заразно и заливисто смеются молодухи, что не пугает даже смутное беспокойство – а ну, как и сюда нагрянут орды оборотней, похожих на косматых зверей, пахнущих резко сырой кожей и дымом походных костров.
     Столы заставлены блюдами – тут вам и каноли, и густой, наваристый суп, и в тёмной бутылке мра — только для гостей, больше никто его не пьёт. Стоят на столе чаши с крепко просоленными амбгами, усы свисают, белеют брюшки, вздутые от икры; икру эту, если вскрыть рыбий живот, можно ложками зачёрпывать — крупные кругляши, упругие, прозрачные, с чёрными внутри змеёнышами. И украшение стола – гоома.
     -Что это? – интересуется мар, оживившись при виде подноса с зеленоватыми раковинами – в каждой запечённое мясо с листиками и ягодами.
     -Гоома, господин мар, – отвечает девушка, опустив глаза. – Их ловят в ручьях и озёрах.
     -Вот как? – приподнимает он бровь. Впервые на его лице оживление, и все за столом тоже начинают прислушиваться к разговору.
     -Каждый сезон, господин мар, неделя гоома, чтобы ловить их с запасом и продавать в город, по руне за десяток.
     -А не присутствовать ли дорогим гостям при ловле гоома? – вступает в разговор один из деревенских, который весь ужин не спускал глаз с дочери старейшины. – Известное дело — первейшее развлечение, чтобы поупражняться в ловкости.
     -Занятно, что и говорить, – довольно соглашается рыжий и опять ус поглаживает, рассматривая панцирь гоома: так повернёт, и эдак, всё смотрит. – Что скажешь, Веланд?
     Тут уж все за столом замерли, ожидая ответа. Часто ли странники принимают вызов?
     -Что сказать, никак нельзя не уважить хозяев... – и как будто весь интерес потерял, до конца трапезы сидел тихо и смотрел куда-то вдаль, а изредка — на старостину дочку, видно, думая, что разница между ними велика, потому как она суаррка, стройная, красивая, да своей красотой, особенной...
     А как разошлись все, покинули стол, сыто зевая, уже звёзды рассыпались по небу, точно из мешочка драгоценные камни — то одна появится, то другая; тогда староста сказал гостям:
     -Сегодня-то кузнец обновил лезвия, фрато и отами сыты и ходят по пастбищу, всё ловят кого-то, готовы и припасы, и обновка.
     -Спасибо, отец, – говорит рыжий, провожая взглядом припозднившихся девок, – оно веселее, когда сыт и одет в чистое...
     На том разошлись, а деревня до самого утра в такую погрузилась тишину, что слышно было, как шипит в животе тьяппи зреющее молоко, которым с утра угостят странников, чтобы прибавилось сил для ловли гоома.
     Ловят их с шумом, плеском, криками, у каждого ловца свои зрители — каждый зорко следит, смотрит по сторонам, чтобы никакого обмана. Озерцо небольшое, серебристое, небо отражается так ясно, что голова кружится, а как тронут поверхность, так по чистому небу и облакам идёт рябь, и из облака в облако рыбки прячутся.
     Посмотришь в воду – ко дну жмутся ярко-зелёные черви, распустив по течению плавники, как отразится луч света от гладкой кожи, так гоома словно вспыхнет, и много их на дне поблёскивает, почти одна к другой, ступить некуда – ловить их, как сласти есть, одно удовольствие.
     Мальчишки вокруг озерка собрались и криками подбадривают ловцов:
     -В воду лезь, в воду! Не берегу гоома не ползают!
     Поодаль девки, чтобы брызги не летели, собрались стайкой и тоже весело кричат:
     -Самому ловкому поцелуй на ночь!
     В ответ дружный хохот:
     -Лучше всю ночь, да поцелуи!
     Мар в воде зрелище особое, прижатые к телу крылья расправились, заколыхались, белые, мягкие, как водоросли. Недаром ведь говорят, что истинная красота мара раскрывается только в воде, космосе ...