и сражении. Вынырнул мар с пригоршней мелких гоома, сложил в корзину, что подставила старостина дочка, а за ним уже другие пловцы и рыжий, сыпавший проклятиями, как зерном:
     -Они ж из камней растут, червь бы их сожрал!
     -А то! – смеются девки.
     Рыжий, хоть косматый и страшный, а смешливый, смеётся открыто, искренне, ссыпая своих гоома в корзину, подставленную крупной, ширококостной девицей с гривой тёмно-зелёных волос.
     Пока все добычу сыпали в корзины, мар второй раз показался из воды и старостиной дочке подмигнул, мол, не след тягаться с теми, кто под водой равно как по небу летает. А та всё глядит в голубые глаза, не налюбуется.
     Он и в третий раз первее всех был.
     Но в четвёртый раз вынырнул и с удивлением рыжего спросил:
     -Ничего не понимаю... – и показывает руки, с аккуратными дырочками из которых, серебрясь, сочится кровь.
     Рыжий над маром смеётся:
     -А ты как думал? Вот это они и есть — испугались лова и шипы расставили.
     Тут мар покачнулся и чуть не упал от нахлынувшей слабости, какая бывает от яда гоома – для непривычного человека вроде опьянения, только варварам нипочём. Но мара уже крупная дрожь бьёт, колени подогнулись, руки тут же онемели. Девки, конечно, ну смеяться над незадачливым ловцом, да ладони показывать, где рядами виднеются светлые шрамы. Здесь, в Изумрудном, у любого такие увидишь: все рано или поздно учатся ловить гоома на своих ошибках.
     Один раз нырнёшь, второй, третий... А они уже испугались, расправили плавники и вдруг окаменели, налились силой, что стальные, похожи на клубки с шипами. А бывает, оторвёшь гоома от камня, а она прямо в руках станет жёсткой, колючей, вот так и остаются на ладонях метки — гордость и потеха в Изумрудном.
     На том, конечно, для мара ловля окончилась, да и рыжий немного наловил: вышел на берег с ранеными ладонями, оглушёно крутил косматой головой.
     А к обеду, когда солнце разъярилось, несметное количество корзин с гоома везли в деревню — сушить в дыму костров.
     -Кончен лов, – сказал старейшина рыжему. – Надо водяному богу оставить... Да и гоома теперь не меньше месяца будут топорщиться. Помнят всё, хоть и твари речные.
     К вечеру и мар, и рыжий пришли в себя, гуляли на пиру, под всеобщий смех и добродушные насмешки. Деревенская ребятня исподтишка старалась рассмотреть отметины на ладонях у странников, но те крепко перевязали раны, смягчив кожу мазями, какими славен Изумрудный; только в деревне крепко спорили, что не меньше сотни на двоих получилось...
     Да деревенский знахарь разве скажет любопытным?
     Столы в тот вечер сплошь были заставлены блюдами с гоома: свежие, только специями и посыпанные, в соусе, в бульоне, в каноли запечённые с кусочками овощей или фруктов, легко обжаренные, нанизанные на прутики... И много-много молока тьяппи.
     На том и закончился последний день для странников. Старостина дочка ночью всё же пришла к мару, да и рыжего вниманием не обошли. Наутро вся деревня шла провожать гостей, потому что в Изумрудном говорят: если увидишь на пути странника, значит, мир ещё существует...
     Солнце только что покинуло горизонт, но жаркая пыль уже поднялась в воздух, задрожала, предвещая день знойный и тяжёлый. Звенели насекомые, сбившись в гудящие, живые тучи, будто наделённые злой волей. Отдохнувшие фрато трубно ревели, прощаясь с деревней: со старостой, с нарядными девками, с угрюмыми парнями, провожавшими воинов, как лучших друзей, с ребятнёй, бежавшей вровень.
     Высоко в небе кружили хищные птицы, высматривая добычу в густой траве, жалобно блеяли тьяппи, а солнце поднималось всё выше и выше, безразличное ко всему в мире – к полям под собой, к пыльной дороге перед путешественниками, к затерянной деревушке, к людям и времени...