— О точной дате узнаем. Я узнаю. Но, скорее всего, уже завтра или послезавтра. В любом случае мы должны быть готовы.
     — Мы-то готовы.
     — А делать-то что? — Как всегда вопрос близняшек из двух слился в один.
     — Смотрите. Делаете всё как обычно. Подлёт тут есть. С тыльной стороны.
     — Там наверняка охрана.
     — Вы должны их просто ошеломить своим появлением, тогда они и про оружие забудут, ясно?
     — А че тут неясного? Ошеломим, ещё как!
     — Тогда так. Альтер, хватаешь Флёр. Только аккуратно. Мирумас, на тебе Эмерлина, раз вы уже знакомы. Рит, Крит...
    Лисички обернулись.
     — Вам придётся действовать вдвоём.
     — Что?
     — Это невозможно!
     — Зачем?
     — И поодиночке справимся! — Слаженно начали они.
     — Нет. Одной там справиться будет очень сложно.
     — Почему?
    Я взял веточку, и нарисовал ею на земле простенькую фигурку:
     — Ренара будет не так легко утащить...
    
     — АААААА!!!
     Мой крик надоел уже всем охранникам. Что делать — я издавал его с такой завидной регулярностью, что некоторые уже обзавелись затычками для ушей. Но больше всех страдали мои соседки.
     — Ренар, умоляю...
     — Я не могу так больше! И я не сдамся! — Я снова попытался избавиться от наручников. И снова охранники прижали уши.
     — Неужели так больно? Мог бы уже привыкнуть! — Заявила сидящая в своём углу Флёр. — Я и то привыкла.
     — Извини, но это, мягко скажем, не то! — От злости и беспомощности я срывался на грубости и оскорбления, но Флёр стоически их переносила.
    Пытаясь как-то сбросить напряжение, я снова начал метаться по своей камере, — но всё было тщетно. Я так не мог жить, я привык к свободе, я привык к тому, что могу выбраться откуда угодно, и когда пожелаю.
     — Ренар, пожалуйста, сядь, и успокойся. Силы тебе ещё могут понадобиться...
     — Как они могут понадобиться, если у меня лапы за спиной скованы?!
    Эмерлина вдруг погрустнела, опустила голову, и тихо заплакала. Я вдруг понял, что впервые на неё наорал, чего делать совершенно не стоило.
     — Извини...
    Эмерлина продолжала плакать. Я понимал, что тут не отделаться простым извинениями, и мне стало стыдно. Так не хотелось её во всё это втягивать, но судьба распорядилась иначе. Так уж получается, что когда есть что-то дорогое для тебя, тобой проще распоряжаться.
    Наручники. Впервые в жизни я осознал, для чего они нужны. Изенгрин постарался сделать всё, чтобы мой побег был как можно более затруднительным. И как специалист в таких делах, я должен был признать — он был просто невозможен.
    Запирающий решётку замок находился на расстоянии в двух шагах от самой решётки, удерживая балку, которая и запирала саму дверь. Охрана была круглосуточной, и крайне неразговорчивой. Из камеры меня выводили только под конвоем десятка охранников, которые тоже были лишены всяких эмоций. Но самое главное — с меня уже третий день не снимали эти чёртовы наручники, сковывающие лапы за спиной. А сами они были очень необычными: очень широкие, от запястий почти до локтей, изнутри покрытые направленными вниз шипами...
     Именно поэтому всякий раз, когда я пытался их стянуть, не менее десятка этих шипов чувствительно впивался мне в кожу, причиняя невыносимую боль. А когда мне больно, я кричу...
     — Ренар, ради всего святого... — Флёр зажала лапами уши. — Я пытаюсь поспать!
    Я снова упёрся лбом в решётку, и взглянул на соседнюю камеру. Лисиц держали от меня отдельно, но прямо напротив. Их тоже выводили, и тоже под конвоем, но зато им вдвоём было куда веселее чем мне, совершенно одному.
    Я собрал всю свою волю в кулак, и ещё раз попытался стянуть с запястий металлические трубы. Вот уже лапы пронзила боль, но я терпел, продолжая тянуть, пока не почувствовал, что ещё чуть-чуть, — и шипы упрутся в кость...
     — ААА!!! Снимите их с меня! Больно! — Я упал на сырой пол камеры, и начал по нему кататься, из последних сил дёргая злополучный ограничитель свободы, причиняя себе ещё большую боль.
     Когда я успокоился, боль утихла, а наручники остались на прежнем месте, один из охранников передал свой арбалет другому, и куда-то ушел. Спустя несколько минут послышался звон ключей, и дверь в решётке открыли. Ко мне в камеру вошли двое волков, один из которых держал в лапе какой-то предмет, сделанный из ремней. Толкнув меня в угол, он схватил меня за морду, и умело натянул на неё намордник. Туго затянув все ремни, он подергал его, проверяя прочность креплений, и удовлетворенно буркнул что-то. Потом дверь камеры закрыли, и я снова остался наедине с самим собой. Теперь даже с девчонками не поболтать. Эмерлина смотрела на меня с усмешкой — она сама не раз надевала на меня такие приспособления, — а Флёр с сочувствием.
     — Как ощущения? — Вдруг спросила она.
    Разумеется, стягивающий челюсти намордник не был самой удобной деталью одежды. Хитросплетения кожаных полосок плотно обхватывали всю морду, сходясь на затылке. Вот если бы его не так сильно затянули, то я бы чувствовал себя вполне хорошо. О чем я и сообщил лисице невнятным мычанием.
     — Угу. Неудобно, знаю. Кожаные — они самые противные.
    Изобразив на морде недоумение, я попытался спросить у неё «Почему?»
     — Почему? Полоски кожи в нос давят больно. Позже ты это ещё почувствуешь. Тряпичный гораздо лучше, он не так сильно давит... — Вслух рассуждала Флёр.
     — Ты так говоришь, как будто сама только то и делала, что носила намордники.
    Флёр посмотрела на мою жену так, как будто та сморозила совершеннейшую глупость.
     — Разумеется. И поверь мне, это было совсем не по моей воле.
    Только сейчас Эмерлина вспомнила, с кем она имеет дело.
    Сидели мы так уже трое суток, хотя в подвале было сложно определить, ночь сейчас или день. Там не было ни единого окна. Ориентировались мы в основном по объявлениям охранников, типа «Завтрак» или «Ужин». Хотя после того как у нас случились два ужина подряд, мы перестали гадать, сколько уже тут сидим. То, что сидеть осталось недолго, было ясно — все остальные камеры были пусты: Изенгрин всегда очень быстро расправлялся с теми, кто был ему не нужен. А я ему был не нужен от рождения...
     Когда волк разносил еду в деревянных мисочках, он сделал вид что не заметил, что на мне надет намордник. Если учесть то, как здесь кормили, то пропускать ужин было нельзя, но все мои попытки сначала стянуть, а потом попытаться есть через намордник привели к тому, что я только испачкал всю морду в мерзкой коричневой каше. Лисицы пытались помочь мне, объясняя охраннику, что я не могу есть, но волк их попросту не слушал. Чуть позже мимо наших камер два охранника провезли на тележке целую коровью тушу. Кому могло столько понадобиться, я не знал, но пообещал себе, что если выберусь, то узнаю обязательно.
    Ужин кончился для меня бесславно, и под урчание пустого желудка я улёгся спать. Это было единственным развлечением в камере-одиночке. Теперь, с надетым намордником, я уже молча терпел покалывание наручников, к которым даже начинал привыкать...
     Прошел ещё один день полный безделья. На этот раз мне милостиво позволили поесть, для чего сняли намордник, но потом надели его обратно. Я понял, что Флёр была права: лямки действительно врезались в кожу, давили, и начинали страшно раздражать. Лисички в соседней камере всё время о чём-то разговаривали, а я был лишён даже этого.
     — Идите, погуляйте, я посторожу. — Проходящий мимо стражник в чёрных латах остановился между нашими двумя камерами, и повернулся ко мне. Странно, но это был лис.
    Я недовольно замычал на собрата, но тот лишь усмехнулся:
     — Тяжело тебе тут сидеть, а, Ренар?
    Я зарычал на него.
     — Знаю, знаю. Лис лиса не предаёт.
    Вот если бы Арен знал это правило... Странно, но черты морды лиса показались мне удивительно знакомыми...
     — Не бойся, мы вас вытащим.
    Округлив глаза, я уставился на него, перебирая в памяти все известные мне образы. И тут я наткнулся на один, который был очень нечётким...
    Я снова попытался промычать его имя. Лис усмехнулся, и, прислонившись к решетке, закурил.
     — Флёр, слушай сюда.
    Лисица встрепенулась, и посмотрела на него.
     — Завтра на рассвете вас всех повесят...
     — Все уже тут?
     — Четверо.
     — Этих тоже захватили?
     — Да. Ренара будут вытаскивать вдвоём.
     — Почему?
     — На казнь его поведут закованным по уши.
     — Отлично. Всё как всегда?
     — Да.
     — Жду.
    Лис развернулся, и положил на прутья клетки половину своей сигареты.
     — Привет, Ренар.
    Если бы я мог ему что-то ответить, я бы сказал, — «Привет, Густав».
    Это был он. Не сразу я его узнал потому, что при нашем с ним знакомстве я больше говорил с Нобелем, — к тому же лис тогда был весь выкрашен в зелёный цвет. Вспомнив, как он выглядел, вися на дереве, я зафыркал от смеха.
    Густав, услышав эти странные звуки, обернулся.
     — Да, знаю. Зелёный цвет мне не очень идёт... но ты ещё не видел Флёр в этой раскраске!
    Лисица, поспешно добивающая сигарету, недовольно фыркнула.
     — Ладно, давай сюда. — Лжеохранник отобрал у Флёр курево, и снова затянулся. — Завтра ни о чём не беспокойтесь. У нас уже всё готово.
     — Не сомневаюсь. — Подмигнула ему Флёр.
    Строго рявкнув на подошедших охранников, Густав удалился. Охранники некоторое время пошептались насчёт того, кто это был, потом сменились. Сменившие их два амбала остановились у камеры Флёр, и некоторое время разглядывали лисиц. Потом им это надоело, и они заняли свои места.
    Опять ничегонеделание. Как же тяжело быть беспомощным.
    Но, как оказалось, зря я заикнулся об этом. К нам зашел сам Изенгрин, чтобы повидаться с Флёр.
     — Ну что, лисичка? Хочешь развлечься?
    Флёр смолчала. Пылая от злости, она неподвижно сидела на койке.
     — Что же ты молчишь? Это будет последняя радость в твоей жизни, неужели ты не хочешь развлечься напоследок?
    Флёр грубо послала его в известном направлении. Изенгрин закурил.
     — Зачем грубить, лисонька? Ты же не знаешь, что тебя ждёт. — Он похлопал себя по животу. — Тебе может даже понравиться.
     — Похотливый урод. — Выдавила сквозь зубы Эмерлина.
     — Почему же урод? — Изенгрин усмехнулся. — Давай лисонька, я провожу тебя в такое место, где ты обо всём забудешь...
     — Лучше тебе забыть про меня. — ...