думали, что какой-то особый ритуал разбудит их маму. Но вместо этого Нарра просто сильно потрясла Арану за плечо, приговаривая:
-- Арана, просыпайся, вставай!
Она открыла глаза, и увидела перед собой Нарру. Подняв голову, она осмотрелась — было впечатление, что она не совсем еще пришла в себя. Сеймур и Мартиэль, которые ждали чего-то совсем особенного, разочарованно вздохнули и подошли к маме.
-- Мама, вставай, иди поешь! — сказала ей дочь. — Посмотри, тетя Иримэ сделала так, что твоя лапа уже болеть не будет.
Арана встала, посмотрела на нее. Кашица корня уже на ней затвердела, она попыталась ее потрогать, но Нарра остановила это движение. Потом Арана пошла поесть; ела жадно.
-- Так вы остаетесь со мной? — спросила она Нарру после быстрой трапезы.
-- Да, на три дня, тебе нельзя сейчас много ходить, — ответила она.
-- О боги... спасибо вам. Но зачем вы остаетесь? Какой вам смысл это делать? — удивленным голосом спросила Арана.
-- Иримэ решила тебе помочь, увидев тебя. Она приняла ответственность за свое решение, и сделала всё для того, чтобы ты была в порядке.
-- Шамани всегда помогают всем?
-- Нет, шамани только принимают ответственность за свои решения, — ответила Иримэ.
Нарра подумала, что та действительно уже многому научилась.
Арана подошла к Иримэ, Нарра запоздало предупредила:
-- Не становись на больную лапу!
Но та, словно не услыхав, просто уткнулась Иримэ в грудь и расплакалась.
Позже они все трое лежали в тени дерева. Солнечный зной уже спадал, далеко-далеко виднелось смешанное стадо буйволов и зебр; к дереву было приблизился леопард — видимо, это его любимое дерево, — но львицы его прогнали, чтобы под лапами не путался. Дети играли неподалеку. Арана явно страдала от недостатка общения, поэтому они говорили и говорили; она рассказывала им историю своей жизни:
-- Я родилась в прайде, наш прайд, ну... никак не назывался. Он был небольшой, четырнадцать голов. Отца не знаю, и никогда не видела, мама вспоминать о нем не любила. Прошло детство, я уже стала почти взрослой, выросла до восьми лет. Как раз в то время умер конунг нашего прайда Тимали, и власть взял себе в лапы его племянник Нагвар. Он был самый настоящий урод до того, а после этого вовсе сошел с ума. Многие хотели попросту уйти из прайда, но боялись тягот судьбы аутлэндеров. Кстати, почти все львы из прайда уходили — им-то на вольнице жить проще, чем в прайде. Остался только один старик, да несколько подростков. Нагвар к тому же снюхался с какими-то чужаками, они постоянно приходили в прайд, и приставали к молодым львицам, особенно ко мне — я была совсем еще молода, и была совсем даже ничего. Всё смешалось у нас, постоянно тревога, бардак... Эти чужаки, кстати, то ли были в прайде, то ли просто знали какого-то там Сате... Сати... Сатарину, вот.
-- Сатарину? — спросила Иримэ.
-- Да. Вам известно это имя?
-- Еще бы не знать этого старого сумасшедшего и развратника, — рассмеялась Нарра. — И что дальше?
-- В общем, Нагвар завел себе вторую и третью жену, он говорил «как Сатарина»...
Иримэ и Нарра снова рассмеялись.
-- Да, сразу видно, что Сатарина повлиял, — сказала Нарра.
-- Что тут смешного? — спросила Арана.
-- Ничего, Арана. Просто Сатарину знает, наверное, весь Союз, а особенно хорошо — веларийцы. Он ужасно боится нас, и является нашим информатором на юге. В общем, неважно, пожалуйста, продолжай дальше.
-- ...в общем, он хотел, чтобы я ему далась. Нагвар то есть. Грозился отдать на растерзание чужакам, если не соглашусь. Не согласилась, он сказал, что «раз не со мной, тогда с толпой». Тогда я поняла, что дело плохо. Тайком попрощалась со всеми, с мамой, она меня благословила, и я убежала ночью куда глаза глядят. Сперва было очень трудно, потом привыкла. Однажды пила воду из реки, встретила льва — такого же как я, без дома и прайда. Влюбилась, ужасно не хватало хоть кого-то. Клялся в любви, конечно же, обманул. Получив свое, как самый последний трус, ночью убежал, пока я спала. Даже треснуть по морде напоследок не получилось. Вот и всё. Так и живем, все трое.
-- А бывает, что лев и львица остаются вместе? — спросила Иримэ.
-- Бывает, весьма счастливые семьи, и жить так намного легче. Только это довольно редко встречается, но всегда думаешь, что у тебя всё будет по-особенному.
-- Встречала такие пары? — теперь задала вопрос Нарра.
-- Да, есть даже знакомые. Вообще, знакомых за эти годы много набралось. При встрече помогаем друг другу; здесь, на ваших землях, много матерей-одиночек, ведь тут хорошо спасаться от всякого сброда, банд. Самое худшее: львы-подростки и молодые львы. Не может быть ничего хуже, если они соберутся в шайку. А вот чего не встречала в своей жизни, так это таких, как вы.
-- Ты не слышала о шамани?
-- Немного слыхала... Очень давно слышала, что в Союзе есть хорошие целители в каждом прайде, а больше ничего. Но я не о том. Вы просто пришли, и помогли мне, и на всю жизнь я буду у вас в боргу. Мне когда-то рассказывали, что вы довольно суровый народ, и шуток не любите.
-- Ну, это рассказывают те, кто имел несчастье побывать врагом Союза, — сказала Иримэ. — А одинокие львицы с детьми для нас врагами быть не могут...
Они разговаривали до глубокой ночи, пока, в конце концов, не уснули.
**
Шаана безуспешно боролась с солнечным светом, который проникал ей в глаза, возвещая новый день. Она переворачивалась с боку на бок, закрывалась лапой от него, но это становилось с каждым мгновением всё бесполезнее — нужно было вставать. Сегодня ночью было тепло, и утро предвещало отличную погоду; Шаана вечером решила спать не в Холодной пещере, а вместе с многими под огромным деревом у Северных скал. Она открыла глаза, зевнула и осмотрелась вокруг — уже почти все встали, кроме старой Зари, мамы Таву, двух старых львов-братьев и Ашади. Шаане лень вставать, но нужно: она обещала Акиде, что приглядит за ее детьми, пока она сходит на охоту с группой, и еще по каким-то делам. Она встала, отряхнулась и заметила, что сюда проследует сестра Ашади, которую звали Шиадаль. Две львицы сказали друг другу «Привет!», и сошлись на том, что погода сегодня будет то, что надо. Шаана уже хотела идти к реке, как вдруг стала свидетелем начала небольшого представления «Ашади поднимают утром».
Шиадаль подошла к нему, беспечно спящему. Тот лежал на боку, раскинув в стороны свои большие лапы. Бесцеремонно толкнув его лапой, раздраженно сказала:
-- Ну?
Тот и ухом не повел.
Она начала взъерошивать ему лапой гриву, надеясь, что это приведет его в чувство.
-- Ашади! Уже пора, мы уже давно ждем тебя! Посмотри, как взошло солнце!
Тот издал протяжный стон, смешанный с рычанием. Это означало, что вставать он еще совсем не собирается. Она начала его раскачивать двумя лапами, хотя он от этого еле сместился с места.
-- Так иди и полюбуйся восходом, сестрица, раз взошло солнце. Ай...
-- Лентяй! Учти, я всё маме расскажу, всё! Ты говорил, что встанешь завтра, и поможешь нам на охоте. Говорил? Наобещал всего, а теперь что? Теперь, милые дамы, извольте тащить на себе ползебры сами, так, что ли?!
Ашади немного приподнял голову над травой, сонными глазами посмотрел на сестру, а потом изрек:
-- Уйди, презренная. Не видишь — лев спит.
Шиадаль возмутилась до крайности.
-- Да ты просто ужасен! Ну и валяйся здесь, валяйся, сколько влезет!
Тем временем пришла Нордоза. Увидев эту ситуацию, она сказала Шиадаль:
-- Ну кто же так обращается со львами? Смотри, как надо.
Она подошла к Ашади, и нежно заворковала:
-- Ашади, милый, пожалуйста, пошли с нами, ты нам так нужен, мы без тебя просто пропадём... Я тебя очень прошу, ну? Разве тебе трудно?
Тот поднялся.
-- Что ж, пошли. Погода просто сонная, понимаете?
Шаана улыбнулась, и пошла к реке. Напившись и помывшись, она отправилась на луг за скалой дренгира. Сегодня она не имела ни амулета, ни полос на шее — ничего, и выглядела самой что ни на есть обычной львицей прайда. Это делалось только тогда, когда шамани собиралась сновидеть ночью. Она сразу же там нашла Акиду и еще несколько львиц, все были с детьми.
-- Привет, Шаана!
-- Доброе утро!
Поговорив о всяких пустяках, львицы оставили Шаану, пообещав, что к полудню вернутся. Акида шла на охоту, остальные на занятия в яскарле Сигиса, там сегодня был какой-то общий сбор. Шамани осталась с галдящей компанией из девяти львят.
Тем временем, у входа к своей пещере, Таар был занят написанием письма в столицу, для конунга Кигали. Непосвященные не знали, что же пишут дренгиры и конунг друг другу, и все думали, что неизменно письма пестрят высокими фразами, умными оборотами речи и цветут пышной формальностью. Посыльным строго-настрого запрещалось при переноске читать письма, и этого, понятно, никто никогда не делал. На самом деле за многие годы у дренгиров и столичных правителей выработался особый стиль, и даже особый сленг. Это было не только своеобразной шифровкой посланий; неформальный и свободный стиль странным образом сближал между собой правителей всех прайдов.
Таар взял в руки перо грифа, обмакнул его в черный сок хирайи, который был смешан с водой, и начал старательно писать на листе (это та еще задача!):
«Честь, мой конунг Кигали!
Как сам? На днях стало известно, что у моей западной границы, примерно полдня ходу, разместились Венгари. Ведут себя прилично, и совсем не против сотрудничать. Нормальный народ. В последний раз они были на наших границах пятьдесят лет назад. Собираюсь к ним придти, обговорить детали, познакомиться поближе. Твои соображения? В остальном мои границы чисты. Напоминаю тебе о восточных. Не ожили еще? Давно не было вестей от делванийцев, будь добр, черкни пару строк о них. В моем прайде все отлично, можешь на нас рассчитывать в любое мгновение.
Готов умереть с тобой,
Таар»
Таар любил лаконичность: лишние слова это лишние вопросы. Он сидел и ждал, пока сок высохнет, чтобы потом свернуть лист. Задумавшись, смотрел на написанные им самим большие, неуклюжие знаки, и не заметил, как к нему подошел Харлан.
-- Извините, мой дренгир?
-- О, здравствуй Харлан. Что такое?
-- Сегодня я уже хочу уходить.
-- Что ж, — молвил Таар, — хорошо... Пусть будет так. Сча...
