тримся?
    -- Давай.
    -- Тарна, пошли с нами, — предложил Таву.
    -- Нет, зачем же вам мешать? — серьезно сказал тот. — Идите без меня.
    -- Ты не будешь нам мешать, — сказала Шаана.
    -- Уй, не надо этих нечестных вежливостей, — ответил Тарна.
    Таву заметил, что нету Арималы. Спросил Хасана, и получил ответ:
    -- Говорила, что идет охотиться... — и перевернулся на другой бок, демонстрируя нежелание болтать о таких пустяках.
    -- Сама? — удивилась Шаана.
    -- Да, сама, сама. Всё, Хасан умер, нету его, — лениво, со вздохом, сказал сам Хасан.
    -- Пусть земля тебе будет пухом, Хасан, — сказал Таву.
    -- Навсегда, — добавил уходящий Тарна.
    Шаана с Таву тоже ушли, куда глаза глядят. Глаза глядели на далекие топи, и лапы понесли их туда. Вскоре, по дороге, встретили первых членов прайда Сатарины. Это была маленькая группа львиц, четыре головы, вероятно, с охоты. До этого, кроме Сатарины и еще тех трех, они не видели никого из местных. Такое впечатление, что все попрятались или ушли куда подальше. Усталые львицы с опаской и недоверием смотрели на Шаану и Таву; слухи здесь распространялись молниеносно, поэтому все решили отправиться по своим делам прочь от места собрания прайда, чтобы не попадаться на глаза пришедшим львам Союза. На всякий случай.
    Шаана подумала, что негоже будет просто встретиться, и разойтись, поэтому поприветствовала их, тем более что те львицы были старше ее:
    -- Здравствуйте!
     Те остановились, и неуверенно сбились в кучу.
    -- Добрый день, — ответила Шаане самая старшая, со шрамами от когтей на боку и шее, и почему-то сделала шаг назад. Вскоре, в неловком молчании, те быстрым шагом продолжили свой путь.
    -- Странные какие-то, — заметил Таву, когда они ушли. — Наши что, их обижают?
    -- Нет, они вообще запуганы, — уверенно сказала Шаана. — Опасаются всего, кабы чего не вышло, как говорится...
    -- Мда, ну и народец.
    Так они и подошли к большому болоту. Ничего интересного здесь не было, и они решили развернуться, как вдруг Шаана заметила у маленького, неспешного ручья темную глину. Эта глина была хороша для одной вещи, которую ей велела сделать традиция еще с самого утра. Тут же она нанесла по три небольшие полосы с каждой стороны шеи. Вообще-то для этой цели лучше всего использовать черный сок хирайи, но где его сейчас достанешь?
    Он подошел к ней.
    -- Ух ты... Знаешь, мне нравится. Теперь будет видно всем, кто ты.
    -- А кто же я? — спросила она его.
    -- Шамани.
    -- Я еще только учусь.
    -- Ты сама кого хочешь научить можешь, — молвил он. А потом поцеловал ее; она притворилась, что не ожидала, но притворство очень быстро уступило место нежности.
    -- Шаани, я люблю тебя.
    Она ничего не ответила ему, только мягко, по всей длине, потерлась о него, обвивая его шею хвостом. Никто еще не делал с ним такого, поэтому он тихо сидел и прислушивался к новым ощущениям.
    Обернулся. Полосок на ее левом боку не было — стерлись.
    -- Полосочки стерлись, смотри.
    -- Ничего, я новые сделаю, разве это трудность?
    -- А зачем их вообще наносить? Открой свой секрет.
    -- Для тебя это не секрет, можешь узнать: это просто традиция — после каждого сновидения наносить их, древняя и непонятная, если честно.
    -- Сновидение это то, чем ты занималась сегодня ночью?
    -- Да, — ответила она.
    Она снова нанесла полосы, и они пошли назад. По дороге им встретился Тарна.
    -- О, наконец-то вас нашел. Вы меня извините, просто Манару сказал не разбредаться, и сидеть в прайде, чтобы все были вместе. Разнервничался.
    -- Ну, идем, — сказал Таву, и они пошли к месту собрания прайда Сатарины. Тут уже были и местные львицы с детьми, и веларийцы, правда, не было ни одного местного льва. Все эти львицы до одной мрачные, их лик отражал строгую непреклонность судьбы и уверенность в том, что жизнь — страдание. Манару и Сатарины сначала не было видно, но потом Таву заметил их у акаций вдалеке. Некоторые веларийцы общались с местными, и Шаана не заметила никаких признаков того, что они плохо к ним относятся. Но всё равно местные держались на почтительном расстоянии, во всех смыслах.
    Хорошая погода, ветер гонит облака в небе, жарко. Все укрылись под деревьями.
    -- Шаани, хорошая, я наверное вон туда пойду, — Таву указал на далекие акации, где был Манару и Сатарина. — Пойду посмотрю, что там. Вижу, там Хасан есть.
    -- Хорошо.
    Ласково дотронулся до кончика ее носа своим носом, и ушел. Шаана же ушла под баобаб, под которым уже сидело две взрослые львицы прайда Сатарины, около одной из них были мальчик и девочка, подростки. Маленькую львицу мама вылизывала, хотя в таком возрасте она уже вполне могла помыться и сама. Будущий лев же сидел рядом с ними, у него уже начинала появляться грива, чем он, несомненно, гордился. Поэтому и сидел с многозначительным видом, стараясь напустить на себя побольше усталой небрежности. Как только Шаана приблизилась, он недобро посмотрел на нее, встал, и ушел.
    Улегшись рядом, шамани услышала, что дочь говорит маме:
    -- Плохо, мам...
    -- Ничего, ничего, всё будет хорошо, — успокаивала ее львица.
    -- Что случилось? — без предисловий спросила Шаана.
    Львица посмотрела на ее, словно размышляя, отвечать ли.
    -- Первые охоты, и вот он результат. Упала неудачно на землю, теперь болит голова. Даже не знаем, что делать...
    Шелли всегда твердила, что шамани должна быть решительной, и Шаана, не колеблясь, подошла.
    -- А когда это случилось?
    -- Сегодня утром. Почему ты спрашиваешь? — осторожно спросила мать.
    Вторая львица с интересом наблюдала за ними, ожидая, что же будет дальше.
    -- Я могу помочь, если нужно. Ты ударилась головой, так?
    -- Да, теперь заснуть не могу, болит всё, — ответила пострадавшая. Говорить ей было трудно, и она скупилась на слова.
    -- Слабо себя чувствуешь?
    -- Да.
    -- Света боишься, глаза открывать не хочется?
    -- Да.
    -- Сознание теряла?
    -- Нет.
    -- Тошнит?
    Та утвердительно закивала головой, лежа на боку с закрытыми глазами перед матерью.
    -- Ты умеешь лечить? — спросила вторая львица.
    -- Умею, — ответила Шаана. Потом нагнулась к лежащей, и аккуратно, носом, провела по ее затылку, сверху вниз, по ходу позвоночника. Это ее не устроило, и она провела языком.
    -- Тебя нигде тут шея не болит?
    -- Нет. Не болит, только голова.
    Значит, травмы шейны позвонков нет. Это хорошо. Особой помощи тут не требуется.
    -- Как тебя зовут?
    -- Авза.
    -- А львицу? — спросила она маму.
    -- Меня — Вельта.
    -- Вот что: беречь от солнца, полный покой, спать и лежать на боку. Беречь от шума. И так неделю, не меньше, хорошо, Вельта?
    -- Что тут скажешь, постараемся, — безрадостно ответила она. — Не всегда выйдет, конечно... Ой, несчастье-то какое! — вдруг запричитала она. — С ней хорошо всё будет?
    -- Будет хорошо, но нужно будет ей поберечься, хотя бы месяц. У нее сотрясение мозга. Ты лежи, сейчас заснешь. А если нет, я приду вечером, и тебе помогу заснуть, — обратилась к Авзе Шаана. — Беречь от солнца и прятать в тени, — назидательно напомнила она Вельте.
    -- Хорошо, хорошо, конечно, как скажешь, — сказала она. — Смею ли узнать имя?
    Шаана не ожидала, что львица намного старше ее будет так обращаться к ней, и смутилась.
    -- Шаана. Не нужно так говорить ко мне, это лишнее...
    Вельта поблагодарила ее, Шаана же пообещала, что придет вечером посмотреть, как дела. И уселась назад, на прежнее место, которое поближе к другой львице. Делать и так пока было нечего, солнце разморило ее, и прикрыв глаза, она постаралась выгнать мысли из головы, но удавалось это плохо. Прислушалась к звукам мира.
    Она недолго так отдыхала. Послышались назойливые, громкие голоса, которые, судя по всему, принадлежали двум молодым львицам. Шаана открыла глаза, посмотрела влево. Оттуда шли две львицы, обе юные и симпатичные. Они стройные, одна ниже, вторая выше; выглядят намного лучше, чем остальные львицы прайда Сатарины, казалось, даже их шерсть блестит на солнце по-особому. В жестах, голосе — уверенность, в походке — глумливая развязность. Несомненно, особые персоны.
    Треплясь и хохоча, подошли к тому месту, где дремала та, другая львица. Намного старше их, она вполне годилась им в матери; Шаана даже на мгновение подумала, что она и есть их мама. Но выяснилось, что она весьма ошиблась.
    -- Подвинься, — просто и безапелляционно молвила одна из них, повыше, к старшей львице. Та встала, и ничего не говоря, беспрекословно побрела прочь. Шаана изумилась такому порядку вещей; удивительно не только то, что те двое позволили себе такое, но и та покорность, с которой ушла неизвестная. Шаана посмотрела направо, на Авзу и Вельту, словно хотела найти там ответ на свой немой вопрос, но Авза просто лежала, а Вельта не замечала происходящего, или сделала вид, что не замечает.
     — Нехорошо так обращаться со старшими, — сделала замечание Шаана.
    Двое с недоумением посмотрели на нее, словно она сказала какую-то жалкую несуразность. Меньшая хихикнула, другая наморщила нос и сказала:
    -- Ты испачкалась, детка.
    Она имела в виду черные полосы на шее Шааны. Меньшая громко засмеялась.
    Такого Шаана не ожидала. Все только и говорили о том, какими запуганными являются здешние жители, да и сама она в этом убедилась, и тут — исключение из правила. Кто они? Неужели не боятся ее? Ведь стоит ей сказать что-нибудь Таву, Тарне, кому угодно — и тем придется плохо... Вот ведь свои, в тридцати прыжках отсюда.
    Тем временем те, сидя в двух прыжках от нее, говорили:
    -- Вот, видишь, это и есть львы Союза, чего им только надо?
    -- Да поскорее бы они ушли. К Сату надо, а они его задерживают.
    -- Да, это точно.
    Красивое юное создание, то, что повыше, снова повернулось к Шаане:
    -- Откуда пришла, новенькая что ли? Я тебя не видела прежде.
    Они как-то совсем упустили из виду, что Шаана может оказаться львицей Союза.
    Шаана — не обычная львица. Она есть шамани. А они должны быть терпеливы, и отрешенны, поэтому этих двух вполне можно использовать в качестве средства тренировки самоконтроля и духа. Как говорила ей Шелли, шамани нечего и незачем защищать в себе, в том числе и собственную личность, поэтому их дух неуязвим.
    -- Я пришла с севера, — честно ответила Шаана.
    Ее смерили взглядом.
    -- Смотри мне, веди себя хорошо, детка, и не раздражай нашег...