. Слезы ее уж иссякли, шла она рядом с Таву, ни о чем особо не думая.
    -- А знаешь, мне всё мама рассказывала, — продолжил Тарна, — что мы лишь только часть большого круга жизни. Умрем мы, но будем жить в траве, в других, в земле... — по интонации было понятно, что эта тема глубоко трогает его. Он осмотрелся вокруг. — И вообще, вдруг смерть — это еще не конец? Всё может быть, кто знает.
    -- Какие темы ты поднял, тем более сейчас, — изрек грустно Таву. — Ну это, оставь...
    -- Нет, подожди. Всё же? Что шамани об этом всём думают? — оживился Тарна, словно ожидал какого-нибудь утешения. — Шаана, скажи честно, это важно.
    -- Ты хочешь знать, что шамани думают о смерти?
    -- Да.
    -- Что ж. Идея о круге жизни, конечно же, привлекательна для тебя, для нее и вообще для всех. Но дает она лишь чувство ложной уверенности и безопасности, заставляя тебя думать, что ты бессмертен. Что касается шамани, то они учатся думать о смерти, и осознавать ее. Если ты осознаешь свою конечность, много ненужного и неважного попросту исчезнет из твоей жизни... Надеяться на что-либо после смерти, или тешить себя чем-то — нелепо. Мы смертны все, и таков наш удел. Шамани учатся осознавать близость своего конца, — Шаана говорила медленно, подбирая слова.
    -- Так считают все шамани? — спросил Тарна.
    -- Так считаю я, и большинство из нас.
    -- А всё же, что же происходит, когда кто-то умирает. Что он или она чувствует?
    -- Никто не знает ответа, даже шамани. Когда будем умирать, узнаем...
    -- Чушь всё! Чушь! Болтовня! — внезапно вспылил Хасан. Он яростно посмотрел на Шаану, на Тарну. Потом плюнул на землю. Никто ничего не ответил на его внезапный выпад. — Болтаете только! — он пнул камень, который ему попался под лапы. Тот был весьма велик, и Хасан неслабо ушиб о него лапу, и начал прихрамывать.
    -- Халнас, не надо... Такова судьба, — подошла к нему Шаана.
    Тот посмотрел на нее так, словно собирался ее ударить; но потом огонь в его глазах угас.
    -- Отомщу, Шаана, отомщу, всем подряд, обещаю...
    -- Мы все отомстим, — ответила она. Что-то надорвалось из-за смерти Арималы, мрачность и фатализм начали одолевать ее. На ходу обернулась, и посмотрела на Таву, подумала о том, как он дорог ей. Он уловил взгляд, и чуть улыбнулся.
    Утром следующего дня пришли в прайд Велари. Узнав печальные новости, Ваннарен был вне себя, и лично отправился в Хартланд, чтобы обсудить с конунгом Кигали сложившуюся ситуацию. Пополудни Хасан, Тарна, Таву и Шаана отправились домой, ибо ничто их не задерживало у веларийцев.
    По дороге назад Шаана мельком вспомнила, что обещала пойти с беременной Леари к Анлиль, и ее расстроило то, что она забыла об этом. Шамани должны держать слово.
    
    **
    
    Четверка юнианцев шла домой понуро, молча. Шаана и Таву были неразлучны. Она втайне тихо радовалась, что наконец у в ее жизни будет тот, кто искренне любит ее. Он же был более задумчив, чем обычно — всё обдумывал, как сказать Ирише грустные новости. Думал так и эдак, подбирались фразы и варианты ее ответов; у него аж разболелась голова от этих раздумий. «Впрочем, я ей не слишком-то и нужен был, так что переживать не о чем», — к такому выводу он пришел наконец, и постарался забыть об этом, но не вышло.
    Тарна был в своем обычном состоянии — в ненавязчивом безразличии ко всему миру. Только нечто неуловимое, не то иная, усталая походка, не то потупленный в землю взгляд — выдавало его внутренние переживания, в которые он ушел с головой и гривой.
    А с Хасаном решительно невозможно было говорить — он тоже ушел в себя. Только иногда выдавал бессмысленные фразы, адресованные неведомо кому:
    -- Как же я теперь?
    Или:
    -- Ничего, ничего...
    Казалось, спятил.
    Они пришли к себе домой, в прайд Юнити, на следующий день. Сразу направились к Таару, сопровождаемые небольшой толпой тех, кто успел заметить их прибытие. Тут же всем на полпути к пещере дренгира была сообщена трагическая новость о гибели Арималы, что огорчило всех — был издан протяжный прощальный рык. Мать Арималы была на охоте, и узнала о произошедшем немного позже, вечером.
    Посмотреть, кто и зачем рычит, вышел Таар.
    -- А, это наши путешественники пришли! — радостно воскликнул он, но осекся, ибо понял по скорбным ликам и глазам, что его радость тут совершенно неуместна. Глаз у него наметан, и он сразу заметил, что Арималы среди вернувшихся нет. Спросил, предчувствуя недоброе:
    -- Что случилось?
    Ответил Таву:
    -- Аримала погибла, — и в полной тишине рассказал, как всё произошло, и что никто не знает, кто и зачем убил ее. Потом еще сообщил о неожиданной смерти Харлана.
    Когда все разошлись, Шаана ушла искать Шелли. А Таву, только направившись в Общую пещеру, наткнулся на Иришу. Она только-только пришла, и еще не знала, что он вернулся. Радостно вздохнув, стремглав кинулась к нему. Таву растерялся, и совершенно не знал, что будет делать — не ожидал от нее такой радостной встречи. Весь план, предварительно обдуманный и всячески аргументированный, собственно, рухнул.
    -- Таву! Как же я тебя ждала! — она бросилась ему на шею.
    -- Да... Но, видишь ли... — неуверенно начал он. В душе зашевелилась жалость, и чувство ответственности за нее. «Но ведь так нельзя», — начала вопить совесть.
    -- А ты даже не знаешь, какие у меня для тебя новости, — молвила Ириша, и радостно поцеловала его. Глаза ее светились, и она крутилась на месте. — Всё уже в прошлом, отец больше не против того, чтобы я была с тобой! Всё просто отлично, понимаешь? У меня с ним был длинный и серьезный разговор, знаешь... — и потрепала его лапой по гриве. — Всё уже в прошлом, — и снова поцеловала его.
    -- Да, это конечно же...
    -- Он сказал, что хочет с тобой повидаться. Так что мы сегодня к нему пойдем! Ты меня прости, — она прикорнула к нему, — что не пошла тогда с тобой, — она вздохнула. — Боялась я, за тебя... за себя тоже. Отец бы пришел в ярость от моего непослушания, понимаешь? — спросила Ириша, и посмотрела ему в глаза.
    Таву понимал, что нужно говорить сейчас или никогда. Нужно решиться, нельзя никого мучить, особенно тех, кого ты когда-то любил! Но не тут то было. Он не мог поступить так жестоко с той, которую любил, а теперь вдруг решил бросить. Тут, неведомо откуда взявшись, подошла и Ланна, мать Ириши.
    -- Здравствуй, Таву!
    Момент был безвозвратно утрачен. Таву испугался хода своих новых мыслей, словно думал не он, но, казалось, они живут собственной жизнью. «Ничего у тебя не получится, старик, ничего... Всё тут зашло слишком далеко. Да, и если хорошо подумать, что я буду делать с шамани?». Таву постарался отогнать последнюю мысль, как кощунственную и низкую, но она уже прочно завладела им. Он совершенно не слушал, что болтали мать и дочь, и вместо этого в который раз предался рассуждениям. Как-то самим собой нашлось и оправдание: он просто поддался увлечению, ну с кем не бывает, ведь правда? Да. Правда.
    Завладела Шаана им, пришла пора и отдавать... «Я смогу всё объяснить, дела не так уж и плохи, как кажется», — подумал он. Он закрыл глаза, и тут же ясно увидел глаза Шааны. Нет, это невозможно вынести, и он сразу открыл глаза. Перед ним стояла Ириша, радостная и готовая быть с ним. Таву впился когтями в землю: глубокая часть его еще сопротивлялась, билась, и не хотела отдавать Шаану. Ведь он действительно ее любил, он действительно бредил этим запахом, этим всепоглощающим взглядом, этой красивой темной шерстью...
    Но обыденность, чувство неловкости и долга, а еще страх победили его глубокую часть.
    И он потерся носом о шею Ириши.
    Вечером того же дня Таву пригласил Шаану пройтись с ним по западной дорожке. Он заранее решил, что будет вести себя прямо и честно, как и полагается льву, безо всяких там увиливаний и непонятной мути многих слов. Шаана сильно чувствовала в нем смятение, неуверенность, и это насторожило ее, но решила не расспрашивать и не торопить события.
    -- Понимаешь, Шаани... — начал он. — Нет, не так.
    Шаана заметила, что они идут как-то врозь, он слишком далек от нее. Расстояние между обычным и близким так невелико, но сразу заметно.
    Он избегал смотреть в ее глаза. Они остановились на дорожке.
    -- Что?
    -- Прости меня, но я должен тебе это сказать. Мы с Иришей помирились, и мы вместе. Прости, я не могу ее бросить. Я не хотел, чтобы так вышло... — осознавая, что несет полную чушь, всё же продолжал: — Не хочу тебя обманывать, это будет несправедливо.
    Хотел еще что-то добавить, но не хватило воздуха в легких и сил. Он никогда бы и подумать не мог в своей жизни, что слова могут даваться с таким огромным трудом. Она слушала его, а выслушав, не сказала ничего. Ни упреков, ни слез, ни злобы — ничего. Таву сделал попытку посмотреть ей в глаза, которые смотрели прямо на него, и тут же отвел взгляд в сторону. Невыносимо.
    Открыл было рот, чтобы сказать еще что-то:
    -- А...
    Но она молча, тихо, прикрыла его рот лапой, но не резко и порывисто, а мягко и плавно. Перестала смотреть на него, перевела взгляд в землю. Таву почти физически ощутил, что она страдает, хотел что-то сделать с этим, но не мог, потому что было поздно. Он понял, что это воспоминание останется навсегда, и он на всю жизнь получил камень в груди.
    -- Попрощайся со мной...
    -- Но Шаани, зачем? Ведь мы будем видеться с тобой, живем-то в одном прайде? Мы ведь останемся друзьями, так зачем?..
    -- Не хочешь со мной попрощаться? — только теперь в ее голосе появилась укоризна и обида. — Разве не хочешь?..
    Он немного помолчал.
    -- Ну, тогда... Прощай, — и не зная, как правильно поступить дальше, отошел на несколько шагов, собравшись уходить. «Куда!», — вопила из последних сил его часть. «Стой! Подойди к ней, но не от нее! Взгляни в последний раз в эти глаза, ощути в последний раз ее тепло и страсть!..». Этот внутренний голос вдруг ослаб, померк, и окончательно погиб.
    Ему очень не хотелось отходить, но он понял, что пребывание здесь принесет только еще больше колебаний. Нужно действовать решительно, не оглядываясь и не оставляя путей для отступления.
    Их глаза встретились. Таву на всю жизнь, до самого ее конца, запомнил этот взгляд, полный боли и печали. Глаза Шааны ведь гораздо красноречивее всех остальных глаз, и ес...